Карл Эдвард Вагнер 
Поход Черного Креста

Кейн – 4

Вычитка — Nayal http://www.oldmaglib.com
«Паутина тьмы»: Азбука-классика; Санкт-Петербург; 2003
ISBN 5-352-00482-1
Аннотация

Бог, царящий всюду, бог, чье имя не сохранилось даже в преданиях, создал некогда совершенную расу. Благодарные своему создателю люди блаженствовали, не зная войн и трудов. Самое страшное слово — слово «смерть» — было им незнакомо.
Только один человек предпочел божьей милости произвол собственной страсти и всепоглощающую жажду убийства. И тогда бог наложил на него страшное заклятие.
Имя этого человека — Кейн.
Кейн — страх и разрушение; Кейн — интриги и войны; Кейн — магия и древние культы. В его руках — меч; в груди — тоска бессмертия. Он не знает любви; лишь ненависть к богу и ко всему, что создал бог, переполняет его. Кейн — вечный скиталец. Смертельные опасности подстерегают его на каждом шагу; и никто не знает — падет ли заклятие.

Карл Эдвард Вагнер
Поход Черного Креста

Посвящается Бобу Хэрффду

ПРОЛОГ

— Здесь негде спрятаться.
— Что?
Преследуемый городской стражей человек резко обернулся и стал вглядываться в темноту. В нише стены он наконец увидел силуэт человека в черном плаще с капюшоном. И как только он мог его не заметить несколько секунд назад, когда пробирался по направлению к древней башне вдоль стены, прячась в ее тени? По всей видимости, внимание беглеца ослабло от ран и усталости. Со стороны городских кварталов, откуда он бежал, доносились крики и звон оружия. Преследователи и не думали прекращать погоню. Здесь же, в черной тьме у подножия башни, ничто не нарушало тишину, разве только хриплое дыхание, слышно было даже, как кровь капает на каменные плиты мостовой. Не долго думая, человек занес меч над головой незнакомца, так неожиданно оказавшегося у него за спиной.
— Здесь негде спрятаться, — повторил тот, что был одет в черный плащ. — В Логове Ислсль нет тебе убежища. — Вынырнувшая из складок плаща костлявая рука ткнула пальцем в сторону каменной башни, едва выделявшейся на фоне темного неба, на котором не горело ни одной звезды. Раненый человек с мечом посмотрел в ту же сторону и поежился. Говорили, что эта башня была древнее, чем сам город Ингольди. Древнее даже, чем крепость Седди, чьи полуразвалившиеся, источенные ветрами и дождями стены некогда примыкали к башне, включая ее в систему своих укреплений. Эта заброшенная древняя башня часто упоминалась в таинственных и даже жутких легендах. Но в эту ночь городская стража с факелами и вынутыми из ножен клинками заставила беглеца поверить в то, что зияющий дверной проем и затянутая паутиной винтовая лестница дадут ему хотя бы временное убежище.
— Что ты в этом понимаешь, старик?
— Абсолютно ничего, только, по моему разумению, стражники, которые идут по твоему кровавому следу, обыщут башню, ни секунды не медля. Из Логова Ислсль нет другого выхода, и храбрый Ортед примет свой последний бой в одиночестве. Спину ему будут прикрывать разве что летучие мыши, пауки и скорпионы.
Раненый человек с мечом двинулся на своего собеседника:
— Откуда, старик, тебе известно мое имя?
— По всей стране Шапели идет молва об Ортеде, а сегодня весь Ингольди только и говорит о ловушке, которая захлопнулась за тобой и твоими волками, когда вы осмелились проникнуть в город, чтобы разграбить Ярмарку Купеческой Гильдии.
Бандит невесело усмехнулся:
— Никто из простых граждан Шапели никогда не поднял бы против нас оружие. Просто один из моих людей предал меня. А ведь я тоже тебя знаю. Ты один из жрецов Сатаки, судя по надетой на тебя хламиде и этому золотому медальону. — Кончиком меча человек прикоснулся к груди стоявшего перед ним старика. — А я думал, что последователи Сатаки никогда не высовываются из подвалов крепости Седди, покрытых пылью веков, что они отшельники, которым нет дела до того, что происходит в этом мире.
— Нет, мы не забыли, что за стенами Седди — огромный мир, — возразил жрец. — И мы сделали выбор, глядя на то, как в нем обстоят дела. Мы не друзья тем, кто угнетает бедных, чтобы наполнить свою казну всеми сокровищами мира.
Старик вдруг с неожиданной силой вцепился в окровавленный рукав собеседника и потянул его куда-то в сторону.
— Пойдем. Мы спрячем тебя у нас, в Седди.
— Это что, еще одна ловушка? Я тебя предупреждаю: ты не доживешь до того часа, когда тебе вручат паскудные сребреники. Я уж не говорю о том, что у тебя не будет возможности их потратить.
— Не будь глупцом. Если бы я желал твоей смерти, я сразу же поднял бы тревогу. Пойдем со мной. Они скоро будут здесь. Тут рядом есть проход за стену.
Понимая, что терять ему нечего, Ортед последовал за стариком, который по-прежнему настойчиво тянул его за рукав. Жрец вел его, прячась в тени башни и стен. Затем они быстро миновали открытый двор и достигли полуобвалившейся крепостной стены. Здесь одна из каменных плит древней мостовой лежала наклонно, открывая узкий лаз под стену. К удивлению Ортеда, он обнаружил у себя под ногами довольно удобные и не заваленные песком и мусором ступени. Жрец спускался по лестнице уверенно, явно не в первый раз. Озираясь, главарь бандитов следовал за ним, стараясь подметить все вокруг. Он знал о последователях культа Сатаки немного, но то, что ему доводилось о них слышать, не внушало особого доверия к этим черным жрецам. И все же… очень близко были уже факелы стражников, да и обессилел он: слишком много потерял крови.
Стоило Ортеду переступить порог мрачного подземного коридора, как лаз за ним почти бесшумно захлопнулся. Ортед обернулся, чтобы посмотреть, кто так поспешно перекрыл ему возможность к отступлению, успел услышать за спиной какой-то шорох…
И тут все оборвалось. Больше Ортед ничего не видел и не слышал.
Сколько времени прошло до того момента, когда к нему вернулось сознание, Ортед не знал. Первое, что он почувствовал, очнувшись, была сильная боль в затылке. По всей видимости, туда пришелся коварный удар, оглушивший его. Второе ощущение — неподвижность и холод камня, к которому он оказался прижат спиной. Руки и ноги Ортеда были разведены в стороны и отказывались ему подчиняться. Он открыл глаза. Прямо над ним, на высоте в два человеческих роста, еле различимый во тьме, парил обнаженный человек с раскинутыми в стороны руками и ногами.
Ортед потряс головой, сопротивляясь все усиливающейся боли в затылке и тошноте. Зрение прояснилось. Оказывается, он смотрел в темное зеркало, укрепленное над ним на потолке. Обнаженный человек — это и был он сам. Был он привязан к черному каменному кругу. Его руки и ноги лежали вдоль канавок, выдолбленных в камне. А в зеркале он увидел кольцо иероглифов, вырезанных по окружности этого каменного алтаря. Ортед узнал один неоднократно повторявшийся по кругу иероглиф, совпадавший с тем, что был изображен на медальоне жреца. Впрочем, и сам Ортед теперь стал составной частью того же иероглифа. Только иероглиф этот был самым большим по размеру — косой крест в круге. И тут Ортед ужаснулся. Он был частью креста, возложенного на алтарь Сатаки.
Бывший главарь шайки громко выругался и попытался высвободить руки — напрасно: такая задача была б не по силам даже здоровому Ортеду.
Вокруг каменного алтаря выстроились плотным кольцом жрецы в таких же, как у старика, черных балахонах. Их лиц почти не было видно. Густая тень от капюшонов скрывала их до подбородка. Ортед обрушил на них свою ярость.
— Эй, вы! Где он? Где этот пожираемый вшами и блохами сын последней шлюхи, бесстыжий лжец? Где ты? Отзовись! Это и есть обещанное тобой убежище? Почему ты не позволил мне остаться там, наверху, и встретить городскую стражу с мечом в руке? По крайней мере, я умер бы быстрой и достойной смертью.
— Твоя смерть была бы абсолютно бессмысленна, — донесся до Ортеда знакомый голос. — В эти смутные времена нам так трудно находить того, кто может стать жертвой, приносимой нашему богу. Моих братьев и так осталось слишком мало, и все они глубокие старики. Вот уже несколько месяцев нам не удавалось затащить в крепость Седди какого-нибудь глупца, исчезновения которого в городе никто бы не заметил. Твоя жизнь, Ортед, проведенная в бесцельных сражениях, кражах и пирах, обретет смысл. Ты сослужишь добрую службу нашему ордену. Сколько лет мы не могли предложить Сатаки такую сильную душу, как твоя.
Жрецы, не обращая внимания на изрыгаемые в их адрес проклятия, начали нараспев читать свои заклинания. Плененный бандит извивался на алтаре, пытаясь освободиться от стягивавших его пут, но как его мускулы были бессильны разорвать крепкие кожаные ремни, притянувшие его запястья и лодыжки к каменному кругу, так и его голос ни на миг не нарушил речитатива жрецов. Ортед, который за всю жизнь ни разу не преклонил колен перед кем-либо из богов, стал взывать к Тоэму и ко всем остальным, чьи имена были ему известны. Когда стало ясно, что богам просто-напросто не до него, разбойник запросил помощи у Троэллета Семиглазого, у лорда Тлолуина, у Сатониса и других черных божеств и демонов, имена которых вообще было лучше лишний раз не произносить вслух. Впрочем, если они и услышали его зов, то, по всей видимости, решили на него не откликаться.
— Наш бог намного древнее, чем те, кого ты тщетно молишь о спасении, — донесся до Ортеда насмешливый шепот жреца, который начертал на его груди крест Сатаки, обмакнув кисточку в кровь из его собственных ран.
Горьковато-сладкий аромат наполнил воздух, дурманящий дымок притупил чувства пленника, который оставил всякие попытки вырваться на свободу. Неразборчивое бормотание жрецов, казалось, доносилось откуда-то издалека. Отражение в черном зеркале подернулось дымкой, задрожало…
Нет! Дым или черный туман, клубившийся под зеркалом, стал обретать форму, словно обволакивая отражение лежащего внизу человека полупрозрачной мглой.
Тогда Ортед закричал. Его тело изогнулось, словно пытаясь оторваться от алтаря любой ценой. Об обычной земной боли в ранах он просто забыл.
Жрецы, окружавшие алтарь, вдруг сбились с ритма, замолчали и замерли в ожидании… Но то, чего они ждали, так и не произошло — и даже в самых древних свитках, которые хранились в сокровищнице их ордена, не было описано ничего подобного тому, что они увидели.
Тысячи туманных щупалец устремились вниз с черного стеклянного круга к такому же черному кругу, сделанному из камня. Словно нити паутины, выброшенной из брюха невидимого гигантского паука, они опутали тело человека, привязанного к алтарю. И сквозь все эти клубящиеся нити сверху вниз двинулась, вонзаясь в тело распростертого и неподвижного пленника, какая-то едва уловимая тень. А затем алтарь и лежащая на нем жертва оказались полностью окутаны клубящейся тьмой.
Те из присутствовавших при жертвоприношении жрецов, кто не бежал в панике из святилища и не умер от страха прямо на месте, не знали, сколько времени эта бурлящая тьма скрывала от них алтарь. Не ведая, чего ожидать от своего божества, они еще ниже надвинули капюшоны и опустились на колени, ибо как есть имена, которые мудрый человек не станет произносить вслух, так есть и зрелища, которые лучше не видеть.
Вдруг после долгой тишины под сводами святилища раздался громкий, сильный, привыкший командовать голос:
— Поднимитесь с колен и встаньте передо мной.
Отбросив капюшоны с искаженных ужасом лиц, жрецы Сатаки обратили взоры к явившемуся своим верным слугам божеству.

I. ЧЕЛОВЕК, НЕ ОТБРАСЫВАВШИЙ ТЕНИ

Шел третий день Ярмарки Купеческой Гильдии. Ингольди — город, расположенный на перекрестке караванных путей, прорезавших бесконечные джунгли, — был идеальным местом для этого ежегодного празднества. Из всех уголков Шапели мастера-ремесленники привозили свой товар, чтобы предложить его купцам из самых разных стран: выдубленным соленой водой и ветром морякам, чьи корабли бороздили Внутреннее Море, темноволосым погонщикам, чьи караваны рассекали травяные волны бескрайних саванн Южных Королевств, граничивших с Шапели. Даже для тех, кто ничего не продавал и не покупал, Ярмарка была праздником, и весь город отдыхал от каждодневной привычной работы. На эту неделю в столицу стекались гости изо всех окрестных деревень и городков. Каждый стремился поучаствовать в красочном карнавале.
На главной площади и в павильонах, выстроенных в каждом районе, в любой таверне и просто на улице — повсюду сходились, крича и торгуясь, продавец и покупатель того, что производил лесной край Шапели. Шкуры пушного зверя и выделанные кожи, льняные и шерстяные ткани, одежда и обувь — бессчетное количество этих товаров лежало во всех дворах, конюшнях и подвалах города. Здесь можно было купить крепкий деревенский сундук или легкую, но надежную плетеную корзину. Рядом с резной мебелью лежали красивые расчески и заколки для волос, вырезанные из слоновой кости. Чугунная и медная посуда, изящные кувшины и фляги из дутого стекла, деревянные подносы и серебряные блюда. Ювелирные изделия были особой гордостью Шапели: серебро и золото, сверкающие самоцветы — рубины, изумруды и топазы — в бесчисленных серьгах, перстнях и диадемах. Чтобы уберечь такое богатство, за соседним прилавком можно было купить тугой лук, легкие стрелы с зазубренными железными наконечниками, ножи, мечи и сабли — все из самой настоящей карсультьяльской стали!
Таверны и многочисленные временные питейные заведения предлагали жаждущим толпам любой эль и самые разные вина, бренди и другие, куда более экзотические веселящие напитки. Уличные торговцы наперебой расхваливали свои фрукты и сладости. На каждом углу можно было отведать приготавливаемые прямо на глазах блюда из мяса и самых невероятных овощей. Под бдительным надзором полиции снимали свой урожай карманники и всякого рода мошенники. Множество артистов выходило на улицы и площади, чтобы отвлечь деловых людей от их забот. Певцы и одинокие жонглеры соперничали с целыми хорами и бродячими цирками, маги, колдуны и просто фокусники являли зрителям чудеса. Самые разномастные гадалки и прорицатели за небольшую мзду готовы были осчастливить любого тайным знанием грядущего.
Ярмарка в Ингольди представляла собой калейдоскоп сменяющих друг друга с бешеной скоростью красок, запахов, звуков. Жизнь неслась куда-то вперед, словно обезумевшая лошадь. Вот уже и неудачная попытка банды Ортеда совершить налет на город во время Большой Ярмарки перестала быть самой свежей, будоражащей новостью. Иные события унесли ее, как вода уносит с собой мелкий сор.
Для капитана Фордэйра события вчерашнего дня по-прежнему представляли самый живой интерес. Именно стрелки капитана сорвали накануне так тщательно подготовленный Ортедом набег. Соблазненный высокой наградой, объявленной за голову главаря банды, один из разбойников выдал ее планы людям капитана.
Ингольди был праздным, привыкшим к многовековому миру городом. Он давно перерос свои старые стены, не удосужившись не только выстроить новые, но и хотя бы поддерживать в боевой готовности старую крепость, часть камней которой давно была пущена на строительство домов, а образовавшиеся в стенах проломы использовались как дополнительные ворота, связывающие старый город с новыми кварталами. Во время Ярмарки, когда бесчисленные купцы бренчали золотыми монетами, а дорогой товар был подготовлен к транспортировке, город, охраняемый лишь небольшим гарнизоном стражников, представлял собой лакомую добычу для дерзкого главаря банды. Расчет Ортеда был прост: горожане не станут ввязываться в бой на стороне стражи и наемной охраны заморских купцов. Зачем рисковать жизнью, спасая то, что никогда не было и не будет твоим?
По замыслу главаря, сотня его головорезов, смешавшись с праздничной толпой, должна была войти в город. Глаз предателя, посаженного стражниками у амбразуры надвратной башни, оказался цепок и верен, как жало змеи. Почти половина бандитов была тихо схвачена и обезврежена к моменту начала атаки. А тут, не дав банде развернуться, телеги купцов перегородили улицы, а из окон верхних этажей зданий на нападающих пролился целый дождь стрел. Немногим из разбойников удалось выбраться из этой кровавой бани.
К величайшему огорчению Фордэйра, Ортед оказался одним из этих немногих. Капитан стражников лично видел, как главарь, уже дважды раненный, отчаянным усилием направил своего коня в широко распахнутый дверной проем, заменявший витрину в одной из лавок. Каким-то чудом избежав смертельных укусов стрел и мечей находившихся в здании солдат, Ортед выскочил в окно, выходившее во двор лавки, перелез через забор и скрылся из виду, смешавшись с охваченной паникой городской толпой. Несмотря на тотчас же организованную облаву, схватить его не удалось.
Фордэйр заскрипел зубами, вспомнив, как обнаружил оборвавшийся у стен Седди кровавый след. Кто-то помог Ортеду скрыться. Кто? Если это дело рук его сподвижников, то приходилось признать, что Ортед уже, скорее всего, далеко за пределами Ингольди. А если нет? Мог ли спрятать разбойника кто-нибудь из жителей прилегающих к старой крепости кварталов? Конечно, мог.
Фордэйр немало размышлял над причиной популярности Ортеда среди простого народа. Люди, похоже, клевали на придуманные кем-то байки, представляя Ортеда этаким благородным рыцарем, грабившим только богатых и помогавшим беднякам. Капитан скривил губы в презрительной усмешке: невелика хитрость — не грабить тех, у кого все равно ничего нет. Убытки минимальны, и поддержка народа с лихвой покрывает их. Кроме того, простым крестьянам и горожанам было неизвестно о многих куда менее благородных и милосердных поступках своего кумира-изгоя.
Сам же капитан и его стражники были, по общему мнению, презренными продажными вояками, которых купцы и аристократы нанимали, чтобы поддерживать с грехом пополам установившийся в Ингольди порядок. За весьма умеренную плату, позволявшую лишь вволю есть да содержать в должном состоянии оружие, снаряжение и коня, стражники худо-бедно охраняли жителей Ингольди от… самих жителей. За это большая часть горожан платила солдатам скрытой или явной неприязнью. Разумеется, двое из каждых трех простолюдинов посчитали бы делом чести помочь Ортеду скрыться от преследователей. Фордэйр вздохнул: такая служба не была ему по душе. Куда больше он привык к уважению, которое оказывали ему, молодому герою бесчисленных пограничных войн государства… Эх, да когда это было. Теперь постаревший капитан был вынужден довольствоваться той службой, которую удалось найти.
Во главе двух десятков всадников капитан возвращался в город после нескольких часов бесплодных поисков в окрестностях Ингольди. С опушки густого леса открылся вид на город: резко очерченные изломы крыш, тонкие иглы шпилей, полукружия куполов уходили вдаль, до самой линии горизонта. И казалось, над всем огромным городом плыли темные башни древней крепости.
Капитан и его солдаты провели бессонную ночь, организовали засаду, облаву, погоню… Все тело капитана ныло, от голода сосало под ложечкой, настроение было скверное. Фордэйр вынужден был признаться самому себе, что главарь шайки бандитов ускользнул у него из-под носа. «Ничего», — успокаивал себя капитан, вспоминая свои былые неудачи, — сытный ужин, пара кружек доброго эля и койка в его каморке при казармах помогут вновь собраться с силами.
Тут Фордэйр увидел: со стороны города к отряду галопом несся всадник. По темно-зеленой форме с красным кантом на рукаве капитан издали опознал одного из своих стражников и удивился: чем это могла быть вызвана такая спешка?
Всадник, поравнявшись с капитаном, натянул поводья и прерывающимся голосом отрапортовал:
— Господин капитан, я прибыл к вам по приказанию лейтенанта Ачары. В городе возможны беспорядки. На Рыночной площади появились сатакийцы, они будоражат народ. Офицер нахмурился:
— Если у этих навозных жуков не хватает ума сидеть в своих норах во время Большой Ярмарки, я и пальцем не пошевелю, чтобы остановить толпу, которая собирается расправиться с ними.
— Вы неправильно меня поняли, господин капитан. Лейтенант Ачара полагает, что жрецы сумели взбудоражить народ, и теперь возможны массовые волнения под их предводительством…
— Тоэм! Час от часу не легче. То бандиты, то эти сушеные ящерицы! Ачара действительно полагает, что без меня не обойтись? С ним же оставлена большая часть гарнизона.
— Не могу знать, господин капитан. Но, по-моему, каша заваривается серьезная. Лейтенант передал, что среди жрецов он видел нескольких человек, похожих на бандитов Ортеда.
— Похожих?! Почему он не выяснил точно? У него же оставался Таппер — перебежчик из банды. За что же мы платим этой продажной жабе, как не за точные сведения?
— Наш агент исчез, господин капитан, — безнадежным голосом сообщил стражник, втянув голову в плечи.
Фордэйр сплюнул и скомандовал:
— Подтянись! Эскадрон, рысью — марш! Посмотрим, что там за ерунда творится.
На скаку капитан пытался как-то обосновать возможные причины таких беспорядков. Насколько ему было известно, жрецы Сатаки вели уединенный образ жизни в старой крепости, поклоняясь какому-то, судя по всему, недоброму божеству. Время от времени исчезновение беспризорного ребенка или спившегося уличного попрошайки связывали с их темными делишками, но пропадала все какая-то шелупонь, и у городских властей не доходили руки хорошенько обыскать крепость и потрясти ее обитателей.
Традиционно считалось, что древний культ поклонения демоническому божеству близок к исчезновению. Несколько столетий назад в ходе страшной религиозной войны, охватившей все страны и похоронившей некогда могучую империю Серрантониев, на территории Северного Континента укоренился культ Тоэма, иначе именуемого Баулом. Сатаки и Ислсль исчезли не только из списка главных богов, но и из обширного пантеона второстепенных божеств. Остававшиеся верными древнему культу жрецы в черных балахонах не внушали жителям Ингольди особого доверия и симпатии и обычно старались не высовываться за пределы крепости при свете дня. Никаких конкретных обвинений выдвинуто против них не было, но слухи и легенды о последователях Сатаки ходили самые неприятные.
На Рыночной площади было столько народу, сколько ни разу не собиралось здесь на памяти Фордэйра. Имевшая больше сотни ярдов в поперечнике, сейчас площадь была заполнена людьми так, что протолкаться сквозь живую стену было бы тяжкой работой. Чувствовалось, что толпа напряжена, возбуждена и заряжена какой-то скрытой, готовой высвободиться энергией. Прокладывая себе путь к отряду лейтенанта Ачары, капитан понял, что беспокойство его заместителя не было напрасным. Фордэйру и самому очень не понравилась атмосфера на площади. Слишком уж много людей, забросив свои торговые дела и ярмарочные развлечения, замерли, прислушиваясь к речам одетых в черное жрецов, занявших поставленные в центре площади подмостки для цирковых выступлений. Издалека Фордэйру было не разобрать, о чем говорили жрецы, но, судя по реакции слушателей, ничего хорошего их речи не сулили.
Лейтенант нервно улыбнулся подъехавшему к нему командиру.
— Надеюсь, капитан, мой посыльный не отвлек вас от какого-нибудь важного и срочного дела.
Фордэйр покачал головой:
— Ни в коем случае.
Ачара служил под его началом много лет и пользовался уважением командира. Фордэйр вполне доверял его суждениям, а сейчас и сам ощутил то, о чем сообщил посыльный: непонятно откуда исходящую угрозу.
— Сколько это продолжается?
— С час назад один из стражников доложил, что эти черные вороны вскарабкались на один из помостов и начали проповедовать. Сначала кто-то из толпы попытался освистать их и сбросить со сцены, чтобы дать выступить циркачам. Но не тут-то было: у жрецов оказалась неплохая охрана. Видите вон тех ублюдков, окруживших подмостки? Вполне убедительно выглядящие головорезы. После короткой драки все успокоилось, старые жуки продолжили свою болтовню, но тут меня что-то кольнуло. Где-то я уже видел часть этих, я извиняюсь, блюстителей порядка. Посыльный отправился за Таппером, но тот, получив вчера деньги, скрылся куда-то, да так быстро, словно за ним по пятам гнались демоны. В общем, точных сведений у меня нет, но я готов поклясться, что вон на того бугая с серьгой в ухе вчера указал Таппер.
Фордэйр присмотрелся к охранникам жрецов: бандитские рожи, и у каждого на рукаве красная повязка с черным крестом не крестом, а чем-то вроде буквы «X». Капитан вспомнил: этот знак был одним из основных в символике культа Сатаки.
— Ты прав, — сказал он лейтенанту. — Эти ребята не похожи на занимающихся благотворительностью монахов. Интересно, откуда у этих черных ворон такие деньги, чтобы нанять их в охрану?
— Да, люди Ортеда стоят недешево.
— Как долго тянется этот спектакль?
— Часа полтора. Поначалу кое-кто пытался свистеть, но затем все затихли и стали внимательно слушать. Мало кто ушел. Почти все остались, и толпа росла прямо на глазах. Сейчас уже никому не пройти через площадь, торговля и движение в центре города парализованы.
— Что ж, полагаю, это достаточный повод для того, чтобы разогнать сборище и восстановить порядок, — заметил капитан.
Привыкнув к гулу толпы, Фордэйр стал различать отдельные слова и обрывки фраз, долетавшие с подмостков: «пророк», «новая эра», «мир, возрождающийся в темноте», «посланец Сатаки», «тот, кто поведет нас» и так далее. Внимание капитана невольно привлек молча стоявший у сцены жрец, на плечи которого была водружена какая-то конструкция из перекрещивающихся черных полос и красного круга. Сооружение было установлено таким образом, что голова высокого широкоплечего жреца, скрытая под черным капюшоном, оказалась в центре большого креста. Все жесты и обращения остальных жрецов были направлены к их молчаливому собрату. Разумеется, на него же были устремлены и глаза зрителей.
Напряжение на площади нарастало. Вот один из жрецов завопил срывающимся голосом:
— Вот он — Пророк с алтаря!
Эффектным театральным жестом человек с крестом за плечами сбросил с головы капюшон. Ачара первым нарушил молчание:
— Тоэм! Капитан, вы видите?
Капитан видел. Видели и все остальные.
Ощущая свое величие, этаким полубогом перед толпой стоял Ортед. Откинутая назад грива волос не скрывала лица — ошибиться было невозможно. Сложив на груди руки, одетый в черные кожаные брюки и рубаху из черного шелка, Ортед казался выше ростом и шире в плечах, чем во время боя. Золотой медальон с черным крестом висел на его груди, отражая лучи заходящего солнца. Горящие глаза главаря бандитов обводили толпу, словно желая встретиться взглядом с каждым человеком на площади. И главное, что сразу бросалось в глаза… Он не отбрасывал тени.
— Перекрыть все выходы с площади, — крикнул Фордэйр. — Посыльного в казармы. Поднять всех по тревоге. Не нравится мне эта комедия. Ортед не дурак, чтобы за здорово живешь подставлять себя. Он что-то задумал.
Помолчав и оглядев еще раз площадь, капитан деловито добавил:
— Луки наизготовку. Прежде чем начнется давка, лучше удостовериться, что Ортед мертв. Не хотелось бы дать ему шанс уйти в общей суматохе.
— Господин капитан, — беспокойно отозвался Ачара, — мне кажется, что он не отбрасывает тени.
— Я вижу, — спокойно ответил капитан, удивляясь тому, что голос его нисколько не дрожит.
Площадь вздохнула в изумлении, узнав лихого главаря разбойников, и вновь замолчала. В наступившей тишине послышался громкий голос новоявленного пророка:
— Я тот, кого некогда называли Ортедом. Я был изгоем среди людей. Люди называли меня разбойником. Теперь я не человек! В меня вошел бог, и его воля — теперь моя воля, мои слова — его слова. Слушайте меня, ибо я — Ортед Ак-Седди, Пророк Сатаки! Мир Света обречен, бога Света погибнут вместе с ним, дети Света поголовно будут похоронены под обломками разрушенного мира. Прежде Света была Тьма. Прежде Порядка — Хаос. Свет и Порядок — лишь жалкие аномалии в естественном состоянии Космоса. Так долго продолжаться не может. Боги Тьмы и Хаоса древнее и могущественнее, чем жалкие куклы, захватившие власть над вашими душами. Боги Света погибнут в противостоянии с силами Тьмы. Смертным не дано знать, как и где идут битвы великих богов. Но время подходит, конец близок, и проигравший умрет. Близок день, когда наш мир скроется во Тьме, когда ничтожные кумиры сегодняшнего человечества исчезнут, рухнут их храмы и погребут под собой глупцов, ищущих убежища под ветхими сводами.
Вечерние сумерки сгустились над площадью, словно сама природа вторила словам человека, не отбрасывавшего тени. Фордэйр ощутил почти осязаемую волну страха, сковавшего людей на площади. Говоривший словно загипнотизировал их. «Плохо дело», — подумал капитан.
— Есть лишь одна надежда на спасение, — прозвучало над замершей площадью. — Дети Света погибнут вместе со своими богами, но боги Тьмы сохранят тех, кто будет чтить их. Наш мир возродится во Тьме, и вместе с ним обретут новую жизнь те, кто отдаст Тьме свою душу. Дети Тьмы станут великой расой, начнут Новую Эру истинного мира. Они познают безграничную свободу Хаоса, они сами будут жить как боги. Никаких запретов не будет для них, любое желание будет выполнено незамедлительно, любое удовольствие станет доступным. Поверженные боги — вот кто будет их рабами, поверженные богини — их наложницами, а дети Света станут прахом и пылью под ногами детей Тьмы!
Крики экзальтированных слушателей пронеслись над площадью. Ортед Ак-Седди выждал немного, а затем, выразительно подняв руки, призвал всех к тишине.
— Сатаки, величайший из богов Тьмы, вошел в меня и призвал сказать вам это. Он, Сатаки, почти забытый людьми, не забыл людей. Он, Сатаки, прощает согрешившее в своем неведении человечество, поверившее лживым изречениям нынешних богов. И он, Сатаки, решил, что пришло время вывести человечество из неведения, дать многим тысячам людей возможность спастись в минуты великого крушения мира, в час торжества Тьмы. Именно он, Сатаки, избрал меня, Ортеда Ак-Седди, быть его Пророком и вести человечество в Новую Эру.
— Солдаты построены, господин капитан, — негромко сказал Ачара, подъехав к Фордэйру. — Улицы перекрыты, стрелки готовы, но… похоже, что толпа настроена против нас, причем весьма решительно.
Преодолевая сомнения в себе, капитан спокойно сказал:
— Я не претендую на то, чтобы понять, в чем смысл этого балагана. Но наши служебные обязанности я знаю наизусть. И одна из них — обеспечить порядок в городе при массовом скоплении людей. Пусть стрелки приготовят луки. Стрелять по команде, залпом. Если удастся обойтись малой кровью — замечательно, не удастся — что ж, придется пролить большую. Но с этим «пророком» надо кончать в любом случае.
Ортед Ак-Седди снова поднял руки, призывая площадь к молчанию:
— Сатаки приказывает мне сказать вам, что весь мир должен будет присягнуть ему на верность у его черного алтаря. Близится день решающей победы. Дети Тьмы должны разбить и уничтожить детей Света, как боги Тьмы и Хаоса уничтожают сейчас богов Света и Порядка. Такова воля Сатаки: каждый человек должен выбрать — Сатаки или смерть! Каждому, кто чтит его имя, Сатаки обещает богатства и удовольствия этого мира и вечное величие в бессчетных веках грядущей Эры Тьмы! Для всех тех, кто откажется поклоняться ему, Сатаки оставляет лишь одно — смерть, смерть в рушащемся мире. Их души будут принесены в жертву Сатаки, их богатства будут распределены поровну между его последователями. Восторжествует единственный закон: служи Сатаки и делай все, что захочешь! Единственной истиной будет: служи Сатаки или умри!
Над площадью словно разразилась буря. Люди истерически кричали, размахивали руками, визжали. События явно выходили из-под контроля. Фордэйр уже распрощался с надеждой тихо и незаметно арестовать Ортеда, подстрекающего толпу к беспорядкам. Прозвучала отрывистая команда, и три десятка стрелков натянули луки.
Рой стрел одновременно метнулся в сторону помоста. Раздались крики и стоны тех, кто оказался случайной жертвой. Больше полудюжины стрел попало в цель. Ортед покачнулся от сильного удара, когда стальные наконечники, наткнувшись на препятствие, упали к его ногам, не причинив ему никакого вреда.
— У него под одеждой, должно быть, отличная кольчуга, — сквозь зубы пробормотал Ачара.
— Решили расправиться со мной? Глупцы! — зашелся в хохоте Пророк; разорвав на груди рубашку, он продемонстрировал под тканью голую кожу. — Сталь бессильна против плоти, к которой прикоснулся Сатаки!
Ортед Ак-Седди был без кольчуги или доспехов. Ни единого шрама — свежего или старого — не было видно на его груди или животе.
— Колдовство! — выдохнул Ачара. — Самая острая сталь отступает перед заклинаниями колдунов.
— Сейчас все выясним! — рассвирепел Фордэйр. — Приготовиться к атаке!
Солдаты, видя результат залпа стрелков, явно колебались. Торжествующий вопль Ортеда перекрыл рев толпы:
— Видите? Видите, как Сатаки защищает своего Пророка?! Так он защитит каждого, кто будет служить ему. Выбирайте же, выбирайте прямо сейчас: Сатаки или смерть! Будете ли вы служить Сатаки?
— Да! Сатаки! — взревела толпа.
— Сатаки! — вновь прокричал Пророк.
— Сатаки! — Крики перешли в неистовую бурю.
— Тогда — смерть неверным! — Ортед вскинул руку, указывая на шеренгу стрелков. — Смерть!
— Смерть! — громогласным эхом повторила толпа. "Отступать было поздно. Пятясь, стрелки успели сделать еще по одному выстрелу. Почти каждая стрела нашла в бушующей толпе свою жертву, а в ответ полетел град булыжников, толпа бросилась вперед и вмиг растоптала и растерзала солдат.
Круша прилавки и павильоны, хватая все, что попадется под руку, толпа бросилась навстречу второй цепи стражников. Выхватывая длинную изогнутую саблю из ножен, лейтенант Ачара спросил своего командира:
— Может, прорвемся сквозь толпу к зачинщикам?
Меньше сотни всадников против многотысячной… нет, не армии, обезумевшей орды. В другое время Фордэйр счел бы шансы благоприятными для себя. Но сегодня?
— Сабли наголо! — скомандовал он. — Клином — вперед! Расчленить толпу и очистить площадь!
Стражники пустили коней медленным шагом навстречу мятежникам. Перекошенные лица, орущие глотки. Закатное солнце играло на клинках и шлемах всадников.
— Разойдись! — время от времени кричали капралы. — Разойдись! Очистить площадь!
Толпа остановилась и попятилась, явно опасаясь вступать в открытый бой с кавалерией. Самые малодушные шмыгнули в боковые переулки, спасаясь от стальных клинков и тяжелых копыт.
В этот момент раздалась команда:
— За Сатаки! За Сатаки — вперед! Смерть неверным!
— Вперед! — эхом повторила толпа, срываясь с места. — Смерть!
В солдат полетели камни и палки, ножи, кинжалы и палаши сверкнули в руках горожан.
— Вперед! — скомандовал Фордэйр.
Сабли с размаху опустились на головы стоявших в первых рядах. Копыта опустились на корчащиеся тела. Толпа попятилась, расступаясь перед строем всадников, но задние ряды продолжали напирать на передние, принуждая их валиться под копыта наступающей конницы. Слишком плотно сбилась толпа, не давая никому возможности убежать и не оставляя солдатам пространства для маневра.
Стражники как заведенные поднимали и опускали сабли. Люди гибли десятками, сотнями, но их безумные атаки не пропадали даром. То тут, то там падал раненный в ноги конь, обрекая своего седока на верную смерть в кровавом месиве. Строй рассыпался, разбился на несколько изолированных групп, переходящих к круговой обороне. Словно скорпионы, попавшие в гущу муравьев, солдаты разили наседавшего противника, не считавшегося с потерями. Время работало на тех, за кем был численный перевес.
В разгар этой бойни, когда часть толпы принялась громить ювелирные лавки, предпочитая увернуться от острой стали сабель, оставшиеся в живых израненные, изможденные солдаты сбились в одну группу и перестроились. Их оставалось не больше двух десятков. Вокруг бушевало враждебное, опьяненное кровью людское море.
Лейтенант Ачара, размазывая по лицу кровь, текущую из раны на голове, хрипло спросил:
— Капитан, что скажете: пробьемся?
Фордэйр оглядел запруженные людьми улицы, где уже вовсю шел грабеж магазинов и павильонов, опустил глаза на жаждущую крови толпу на площади и вздохнул. Почему-то больше всего сейчас ему было жалко не выпитого за ужином эля.
— Не думаю, что нам удастся выбраться отсюда, — произнес он. — Для любого воина однажды настает момент, когда нужно достойно погибнуть. По-моему, этот момент настал и для нас.

II. ЧЕЛОВЕК, БОЯВШИЙСЯ ТЕНЕЙ

Невысокий худощавый человек с бегающими глазками проскользнул в открытую дверь «Красного Конька» — одного из бесчисленных постоялых дворов Сандотнери. Человек тотчас же обернулся и опасливо оглядел улицу, оставшуюся за спиной. По ней шли люди, которым совершенно не было дела до воровато озиравшегося чужеземца. Столь же внимательно оглядев публику, коротающую жаркие часы в общем зале трактира, человек вопросительно взглянул на стоявшего за стойкой хозяина. Тот сделал головой какое-то движение, которое незнакомец воспринял как успокаивающий знак. Вздохнув, он еще раз обвел взглядом посетителей трактира и, прошмыгнув вдоль стены, скрылся за дверью, которая вела к лестнице на второй этаж.
— Этот парень, похоже, шарахается от собственной тени, — заметил один из посетителей, сидевший у стойки.
Трактирщик многозначительно кивнул:
— Так и есть.
— В смысле?
Трактирщик пожал плечами и занялся протиркой стаканов. «Красный Конек» был не из тех мест, где обслуживающий персонал спешил поведать о секретах постояльцев каждому встречному. И все же…
— Он боится собственной тени. Запирается на все замки, как только солнце начинает клониться к западу, и сидит в комнате до полудня. И всю ночь напролет жжет свечи — штук по пятьдесят за ночь. Уж я-то знаю — он ведь их у меня покупает.
— Всю ночь сидит при свете?
— Ну да. Судя по количеству, зажигает сразу дюжину-полторы, расставляя вокруг кровати. Да, и еще три масляные лампы. Только бы не спалил дом. Но я терплю, потому что платит он отменно.
— Так чего он боится-то?
— Теней.
— Теней?
— Он сам признался в этом, правда, когда был в стельку пьян и спустился ко мне, чтобы добавить.
— Но ведь тень и возникает от света?
— Нет, дело в другом. При свете ты можешь видеть, что тени замышляют. Вот оно как. — Трактирщик многозначительно покрутил пальцем у виска.
— Видал я таких! — громко заявил другой посетитель. — За одними кто-то гонится, на других чертики прыгают. Это все от неумеренности. Либо обкуривается твой постоялец, либо этим делом злоупотребляет. — И посетитель залпом выдул полкружки крепкого эля.
— Иногда преследователи бывают вполне реальными, — негромко сказал одетый в черное человек, который подошел к стойке никем не замеченный.
Испуганный человек, доставая из-за пазухи бронзовый ключ, спешно прошмыгнул по коридору. «Красный Конек» был одним из немногих постоялых дворов в этом квартале города, предлагавших своим клиентам комнаты с настоящими замками. Эта услуга стоила дополнительных денег, но среди постояльцев находились такие, кто не скупился на подобные расходы. По крайней мере замок позволял чувствовать себя в безопасности: жилье хоть временное, зато свое.
Проскользнув в дверь и заперев замок на два оборота, испуганный человек обернулся и вместо вздоха облегчения издал сдавленный звук, выражающий не что иное, как безумный страх. В комнате сидел человек, явно ожидавший его.
Внешность посетителя доверия не вызывала: здоровенный как бык, высокий, излучающий непомерную силу, он был похож на огромную гориллу, одетую в кожаные штаны и куртку без рукавов. Рыжие волосы и борода обрамляли лицо, вовсе не вязавшееся со всей фигурой незнакомца: лицо человека, одаренного бесспорным природным умом. Пересекающиеся на его груди широкие ремни поддерживали за спиной карсультьяльский меч, рукоятка которого выглядывала из-за правого плеча могучего воина. В голубых глазах застыло обещание устроить кровавую баню тому, кто заставит его левую руку подняться к правому плечу и взяться за оружие.
И все же, уяснив, кем именно является посетитель столь устрашающего вида, маленький человечек вздохнул с облегчением:
— Кейн, это ты!
Гость удивленно приподнял брови:
— Что с тобой, Таппер? Ты выглядишь как кот, забравшийся в мясную лавку и ждущий там хозяина. Что, прокололся где-нибудь?
Таппер покачал головой:
— Нет, Кейн, все в порядке.
— Я нанял тебя, потому что получил сведения о тебе как о человеке с головой и со стальными нервами. А ты похож на готового расколоться новичка. Вот-вот забьешься в истерике.
— Да, Кейн, ты прав. Но к нашему делу это не имеет отношения. Это другое…
— И что же? Я и без того немало рискую, доверяя дело человеку, не отвечающему за себя.
Таппер нервно кивнул, облизывая губы. Не настало ли время снова бежать? Добраться бы только до побережья.
— Да со мной все в порядке, Кейн, — пробормотал он. — Просто представь себе сам, чего стоило вырваться из Шапели. Сатакийцы повсюду, никто не в силах противостоять им… Ужас! Я смотал удочки из Ингольди за пару часов до того, как они растерзали стражу и разграбили город. Смылся из Брандиса в ту ночь, когда они окружили его и, взяв штурмом, сожгли. Я едва выкрутился во время погрома в Эмпеоласе, нацепив повязку сатакийца и присоединившись к мародерам. Довелось мне видеть и то, что осталось от наемников генерала Камделлера уже почти на границе. У этого Пророка десятки, если не сотни тысяч последователей, готовых сражаться под его знаменами, понимаешь, Кейн? Когда предлагается выбор между смертью в огне и возможностью присоединиться к погромщикам, люди не нуждаются даже в высокопарных лекциях этого Пророка, чтобы выступить вместе с ним. Всякую чушь про новую эру и вечную жизнь они вбивают себе в головы уже потом…
— Между лесами Шапели и Сандотнери — сотни миль саванны, — сухо напомнил Тапперу Кейн. — Не думаю, чтобы Ортед Ак-Седди стал искать тебя здесь.
Таппер вздрогнул и посмотрел, не шутит ли его гость. Судя по всему, хотя весть о том, что именно Таппер предал Ортеда, еще и не стала всеобщим достоянием здесь, на юге, Кейн был неплохо осведомлен обо всем.
Перепуганный шпион застонал, вспомнив недели отчаянного бегства. Черные щупальца Сатаки расползлись широко. Вновь и вновь орды Пророка врывались в города и селения, где Таппер ожидал найти убежище. Но самое страшное было даже не в этом… Ночи! То, что происходило по ночам…
Деньги, полученные за измену, таяли на глазах. Спешное бегство требовало немалых расходов. Таппер был вынужден задержаться в Южных Королевствах, куда еще не докатился Поход Черного Креста. Здесь, в этих краях, шпион и наемный убийца такой квалификации, как Таппер, мог легко найти себе подходящую работенку, чтобы перехватить деньжат на поездку к побережью и на то, чтобы переправиться на Южный Континент и забраться как можно дальше.
В те годы Южные Королевства представляли собой куда более весомое географическое образование, чем ныне. К югу от джунглей Шапели Великий Северный Континент уходил на запад широкой полосой саванн, резко обрывавшихся на юге побережьем Внутреннего Моря, а на западе переходивших в Южные Пустыни. На востоке поросшие травой равнины упирались в Альтанстандские горы, за которыми континент тянулся еще на четыре тысячи миль, омываемый с севера Великим Ледовитым океаном. Много веков назад Хальброс-Серрантоний попытался объединить под своей властью эту часть континента, но теперь империя Серрантониев распалась, а государства, возникшие на ее территории, медленно умирали. Кроме этой, была и еще одна попытка наложить руку на весь Северный Континент — страшная война между Амертири и Карсультьялом, случившаяся еще на заре человеческой истории.
Число Южных Королевств постоянно менялось примерно от пяти десятков до сотни благодаря бесчисленным династическим бракам, междоусобным войнам, интригам и временным союзам. В общем, карта этих двух с половиной тысяч миль опаляемого солнцем вельда постоянно перекраивалась. Внутриполитическая борьба не прекращалась ни на минуту. Такой человек, как Таппер, мог заработать здесь за одну ночь целое состояние. Впрочем, погибнуть ни за грош тоже труда не составляло.
Таппер еще раз беспокойно поглядел на своего посетителя. Приходилось мириться с определенным риском. Таково уж свойство некоторых способов заработать себе на жизнь. Да и разве идут в сравнение с настоящим ужасом опасности, подстерегающие тайного агента, участвующего в дворцовых интригах?
Глянув на закрытое окно, от которого до земли было пятнадцать футов отвесной голой стены, Таппер поинтересовался у Кейна:
— Как ты сюда попал?
— Как надо, так и попал.
Полезной информации в таком ответе не было вовсе, и Таппер, вздохнув, стал зажигать одну за другой свечи, расставляя их в глиняных плошках вокруг кровати. Масляные лампы он оставлял зажженными, даже когда уходил.
— Не любишь ты темноту, — саркастически заметил Кейн.
— Не темноту. Нет, дело в другом. Я не люблю теней.
— Шпион, боящийся темноты или теней, — фыркнул Кейн. — Сдается мне, что я ошибся, доверив тебе свое дело.
— Да все нормально, Кейн, я же тебе говорю, — взмолился Таппер. — Все, что ты просил, я сделал.
— Неужели? Ну-ка выкладывай. Посмотрим, какой от тебя толк.
— Золото принес?
— А как же. Уговор есть уговор. Я предупредил, что за точные сведения заплачу хорошо. — С этими словами Кейн подбросил на ладони увесистый, соблазнительно звякнувший содержимым мешочек.
— Ну что ж. Ты, конечно, учитываешь, как я рискую, выполняя такое задание, — начал свою обычную песню Таппер, садясь на край кровати.
— Мы оба рискуем. Итак, что ты можешь мне сообщить?
— Во-первых, то, что Эскетра действительно тайно встречается с Джарво в своих личных покоях, — начал Таппер.
— Это я и без тебя знал.
— А вот и нет. Предполагал! А теперь знаешь. Ты хотел узнать, как Джарво попадает во дворец незамеченным.
— Ну и как? Неужели выяснил?
— Разумеется.
— Вот за эту информацию я действительно готов заплатить, и немало.
— Ты был прав, предполагая, что он пользуется тайным подземным ходом. Справедливыми были и остальные твои догадки.
— Значит, у Эскетры есть карта?
— Была, — ухмыльнулся Таппер, извлекая откуда-то из складок плаща свернутый в трубочку пергамент. — А теперь нету.
Кейн вручил ему мешочек, добавив:
— Получишь еще, если это то, что мне нужно.
— Именно то, можешь не сомневаться, — заверил клиента Таппер, разворачивая пергамент. — Я вытянул все, включая карту, у одной из служанок, которая, разумеется, тоже желает получить некоторое вознаграждение. Итак, когда Эскетре стало ясно, что встречаться с Джарво, не компрометируя себя, у нее нет возможности, она покопалась в тайном архиве Овриноса и разыскала древний план секретных переходов и помещений дворца. Она вычислила путь по подземным коридорам, ведущий за стены дворца, к храму Тоэма. Из дома Джарво есть подземный ход в соседний квартал. Когда ему нужно, Джарво, минуя твоих соглядатаев, вылезает из подвала в одном из заброшенных домов и преспокойно следует в городской храм, где из помещения жрецов проникает в подземелье, ведущее во дворец. Эскетра оставила карту у себя, чтобы при случае самой не заблудиться в этих переходах. Вернуть ее в архив отца она боится, не рассчитывая, что второй раз сумеет проникнуть туда незамеченной. По моей просьбе, подкрепленной некоторой суммой денег, служанка выкрала пергамент из спальни госпожи.
Кейн, не веря своим глазам, рассматривал чертеж. Он даже не рассчитывал обрести такое богатство. Еще бы — полная схема всех потайных комнат и переходов огромного королевского дворца Сандотнери! В любом дворце или замке были такие помещения. Их строители чаще всего умерщвлялись в целях сохранения тайны. Секреты тайных переходов строго хранились хозяевами дворцов, передаваясь от отца к наследнику трона. Порой сложность этой тайной сети требовала создания особой схемы, наподобие той, что лежала сейчас перед Кейном.
— Великолепно! — хлопнув шпиона по плечу, воскликнул Кейн. — Теперь тебе придется вернуть карту назад, прежде чем ее хватятся. Я быстро набросаю копию — и марш обратно во дворец!
— Такое дело — риск, и немалый…
— За который я тебе доплачу. Давай-ка мне перо и бумагу. Я перерисую схему, и ты тотчас же переправишь ее обратно.
Кейн потирал руки от удовольствия. Еще бы — такая удача. Овринос — нынешний король Сандотнери и окрестных земель — был стар и слаб. Вот-вот его владения должны были отойти по наследству одному из кузенов. Две линии королевской семьи оспаривали право наследования. В просторечии их обычно называли Красными и Синими. Кейн — иноземный наемник, дослужившийся до генерала королевской кавалерии, — был влиятельным сторонником Красных. Джарво же поддерживал партию Синих, имеющую существенное преимущество — близость родства с королем. Кроме того, Джарво затаил на Кейна обиду с тех пор, когда Овринос назначил генералом не своего родственника, а безродного чужестранца, вознаградив таким образом Кейна за его боевые заслуги в последних кампаниях.
Затевая интригу с участием Таппера, Кейн рассчитывал получить возможность обнародовать тайную связь Джарво и принцессы Эскетры, скомпрометировав таким образом Синих, желающих приблизиться к трону, соблазнив дочь старого короля. О подобной удаче — карте подземных переходов дворца — он даже не мечтал.
Кейн сосредоточился на чертеже, орудуя пером с куда большей сноровкой, чем можно было ожидать от человека с внешностью неотесанного варвара. В его мечтах подземные коридоры уже наполнялись верными людьми, тайные двери распахивались, пропуская разведчиков и безжалостных воинов…
Резкий стук в дверь прервал размышления генерала, уже представившего себе весь ход государственного переворота. Вскочив на ноги, Кейн выругался, помянув недобрым словом в первую очередь самого себя и свою увлеченность рисованием, из-за которой он упустил шаги посторонних в коридоре и на лестнице.
Дверь задрожала под сильными ударами. Судя по всему, непрошеные гости не собирались дожидаться разрешения на то, чтобы войти.
Кейн приоткрыл ставни. Внизу, как и следовало ожидать, мелькнули синие шарфы и руки, показывающие на окно комнаты Таппера.
Дверь затрещала. Тяжелые дубовые доски, окантованные железом, подались под мощным ударом.
— Не иначе, наши гости решили переломать хозяйские скамьи, используя их в качестве тарана, — заметил Кейн.
— Что будем делать?
— Во-первых, сохранять спокойствие, — ответил Тапперу Кейн. — А во-вторых, уничтожать улики.
С этими словами Кейн бросил в холодный камин пергамент и неоконченную копию схемы и поднес свечу. Пламя моментально поглотило сухой пергамент и бумагу. Лишь хлопья пепла остались лежать на решетке к тому времени, когда замок не выдержал и дверь, разваливаясь на части, распахнулась.
Несколько вооруженных Синих вломились в комнату и остановились, предпочитая не оказываться в пределах досягаемости генеральского меча.
— Ну? — мрачно произнес он, чуть поводя кончиком меча из стороны в сторону.
Растолкав своих людей, в комнату, победно улыбаясь, вошел полковник Джарво в синем плаще, наброшенном поверх кольчуги. Ростом он был на голову ниже Кейна и выглядел приземистым крепышом, что, впрочем, не мешало ему двигаться с неожиданной легкостью и быстротой.
— Генерал Кейн, я прибыл сюда, чтобы арестовать вас по подозрению в измене королю и заговоре с целью захвата власти. Разумеется, арестован будет и этот человек. — Джарво ткнул пальцем в сторону Таппера. — Сдайте оружие!
Таппер послушно положил перед собой на пол выхваченный из-за пояса кинжал.
Клинок Кейна даже не шелохнулся.
— Что за дурацкие игры, Джарво? — прорычал он, отступая к стене. — Полковник, если вам нужен мой меч, я полагаю, что вы в курсе, как можно его получить. Подойдите и возьмите.
Джарво зло посмотрел на своего оппонента, пожалев про себя, что не вызвал на операцию стрелков.
— Бесполезно, Кейн. Вы проиграли, — продолжал он давить на собеседника. — Тридцать моих солдат окружили трактир.
— Неужели вы думаете, что я пришел сюда один, полковник? — ухмыльнулся Кейн. — Пятьдесят моих солдат только и ждут сигнала, чтобы…
— Вы блефуете, генерал, — перебил его Джарво, втайне желая, чтобы его слова оказались правдой. В конце концов, Кейн имел возможность спланировать свой визит сюда, а налет Джарво был полной импровизацией. Чувствуя, что увязает в ненужных разговорах, Джарво продолжил: — Ваш человек был замечен с одной из служанок Эскетры. Его манера поведения показалась моим людям странной. Уже давно имелось подозрение, что эта служанка ворует кое-какие вещи своей госпожи и продает их на сторону. Схваченная, она призналась в воровстве… скажем так, не совсем обычного рода. Логово вашего осведомителя, генерал, давно уже было на примете у нас. И как только я узнал, что вы направились на встречу с ним в «Красный Конек», приказ окружить дом был отдан немедленно. Кейн, словно не веря своим ушам, уставился на Таппера:
— А я-то думал, откуда этот прохвост берет драгоценности, предлагая их к тому же по весьма скромной цене. Я как раз хотел взять у него пару камешков на пробу, чтобы выяснить, не хватятся ли где-нибудь в светском обществе этих украшений…
— Хватит болтать, Кейн, — устало вздохнул Джарво.
— Разумеется, если бы я знал, что драгоценности принадлежат Эскетре…
— Кейн, Кейн, не утруждайте себя. Воровка призналась во всем, как только ее суставы чуть хрустнули на дыбе.
Это было правдой, но одна загвоздка мешала полковнику прекратить дурацкий разговор: он очень не хотел, чтобы Кейн, даже арестованный, раскрыл тайну его связи с королевской дочерью. Оставалось для начала разобраться с лишним свидетелем.
Показав пальцем на пепел в камине, Джарво сказал:
— Я вижу, что похищенная вещь исчезла в огне. Но похититель по-прежнему в наших руках.
— Само собой, — поддержал его Кейн. — И я со своими людьми сделаю все, чтобы доставить его куда следует и допросить с пристрастием.
— Я сам займусь этим, смею вас уверить, — возразил Джарво.
Кейн покачал головой:
— Если уж быть откровенным, любезный Джарво, учитывая столь открыто выражаемую вами враждебность и тяжесть выдвигаемых против меня обвинений, я полагаю, что имею право лично позаботиться о надежной изоляции этого человека и о выяснении того, какой информацией он обладает.
— Кейн, мы теряем время. — Джарво явно жалел, что не может оставаться таким же хладнокровным, как его собеседник.
Несмотря на ненависть к чужеземцу, Джарво признавал, что в характере Кейна было много такого, от чего и сам господин полковник не отказался б. Подумав как-то на свежую голову, он даже признался себе, что, пожалуй, Кейн мог бы нравиться ему. Мешала лишь черная зависть Джарво к своему более удачливому сопернику.
— Держись поближе ко мне, Таппер, — предупредил Кейн. — Боюсь, эти господа не заинтересованы в проведении справедливого и объективного расследования в отношении тебя.
Напуганный человек повиновался. Понимая, что Кейн вполне может поддаться искушению покончить с ним одним неожиданным ударом, он в то же время отдавал себе отчет в том, что Синие тоже не питают к нему добрых чувств и не погнушаются содрать с него три шкуры, чтобы выудить необходимые сведения.
Джарво колебался, опасаясь ставить всю игру на одну карту — убийство Кейна.
В тишине послышалось потрескивание и шипение догоревшей свечи. Таппер беспокойно поглядел на быстро тающий в воздухе белый дымок.
Джарво пришли на память любопытные доклады его шпионов.
— Здесь слишком много света, — заметил он. — Я уверен, что мы вполне могли бы обойтись куда меньшим количеством свечей.
Он кивнул одному из своих людей, и тот одну за другой стал гасить свечи, двигаясь осторожно, с опаской поглядывая на клинок Кейна. Слишком хорошо всем в Сандотнери было известно мастерство, с которым генерал владел своим оружием.
— Я думаю, и лампы будут лишними, — заметив страх Таппера, добавил Джарво.
По его сигналу другой солдат погасил две масляные лампы, не решившись приблизиться к третьей, стоявшей в опасной близости от Кейна. У оставшейся лампы скорчился стонущий, дрожащий от страха, что-то причитающий шпион.
— Кейн… — прошептал он.
— Не бойся, я здесь, — попытался успокоить его генерал.
— Таппер, пойдем поговорим, — пригласил Джарво. — Внизу в зале светло, горят свечи, лампы и огонь в камине.
— Оставайся здесь! — приказал Кейн. — Не двигайся.
Генералу стало ясно, что вскоре ему придется убить находящегося на грани безумия Таппера, что вовсе не было ему по душе. Кейн предпочитал не подводить и не оставлять в беде ни вольных, ни невольных помощников, товарищей или даже купленных шпионов.
Лампа закоптила. Сквозь стеклянные стенки корпуса было видно, что масла оставалось лишь на донышке.
— Я подожду тебя в коридоре, Таппер, — сообщил Джарво. — Скоро лампа догорит и в комнате станет темно. Очень, очень темно. Но я буду ждать тебя. Ждать там, где светло.
— Нет! Подождите, я… — Таппер задрожал и метнулся в сторону от Кейна.
— Джарво, забери и эту лампу: нам она не нужна, — спокойно сказал Кейн.
Острием клинка он поддел лампу за ручку и метнул ее в сторону двери. Джарво обернулся как раз в тот миг, когда колба ударилась о косяк. Брызги горящего масла полетели ему в лицо.
Взвыв от боли, Джарво схватился руками за голову, затем попытался, падая, сбить ладонями пламя с лица, и одежды. Его солдаты застыли в замешательстве, потом бросились ему на помощь.
Комната погрузилась в полную темноту. Где-то в углу застонал Таппер.
Раздался стук ставен, и в проеме окна мелькнул чей-то силуэт. Свесившись с подоконника, чтобы уменьшить расстояние, которое ему предстояло преодолеть, Кейн разжал руки. Словно тигр, он мягко приземлился на мостовую. Двое охранников Джарво погибли, даже не успев толком прийти в себя от неожиданности.
— Красные! Ко мне! — закричал Кейн. — Давай, Таппер, прыгай! Таппер!
Раздался цокот копыт, и с полдюжины всадников вылетели из-за угла. Оставшиеся в живых Синие отступили под прикрытие дверей трактира. Кейн мигом взлетел в седло.
— Таппер! Чтоб тебя демоны взяли! Прыгай! Прыгай, кому говорю!
Синие вновь выскочили на улицу, уяснив, что Красных всего несколько человек. Ловушка вот-вот должна была захлопнуться.
Кейн крикнул:
— Вперед! Похоже, этого парня они себе заполучили, а значит — дело плохо. Уходим! Эх, дорого придется заплатить за такую промашку!
Внутри «Красного Конька» поднялся шум, раздались крики. Люди Джарво помогли полковнику подняться на ноги. Его левый глаз, залитый огненной пеленой боли, ничего не видел.
— Кейн ушел, — сообщил ему кто-то. — Его ждали люди с лошадьми.
Джарво выругался и спросил:
— А второй?
— Из окна больше никто не прыгал.
— Значит, он все еще в комнате. Попался, голубчик, теперь никуда не денется! — Смех Джарво не сулил Тапперу ничего хорошего. — Он у меня за все рассчитается. Свет сюда, и вперед!
Кто-то принес лампу и факел. Джарво первым вломился в комнату с саблей в одной руке и факелом в другой.
Таппер — мертвый — лежал на полу. У маленького человека была сломана шея, его тело изогнулось в последнем предсмертном усилии, словно он все еще продолжал начатую схватку с неизвестным противником. И хотя это видение исчезло, как только в комнате появился свет, ворвавшиеся успели заметить, что темный силуэт, сдавивший мертвой хваткой горло Таппера, был его собственной тенью.

III. ЗОЛОТАЯ РЫБКА

В саду стоял аромат роз, согретых предзакатным солнцем. Белоснежные плиты известняка, окружавшие журчащий фонтан, окрасились в розовый цвет. Вода сбегала по широким ступеням в глубокий бассейн с мозаичным дном. У бассейна, негромко смеясь, сидела Эскетра. Серебристые ивы скрывали ее от лучей солнца; печально повисшие ветви словно повторяли линии рассыпавшихся по ее плечам волос. Девушка искренне радовалась, наблюдая, как всплывающие со дна бассейна золотые рыбки выхватывают из ее тонких пальцев крошки печенья и тотчас же исчезают в непрозрачной глубине.
«Дурацкие твари, — мысленно охарактеризовал рыбок Джарво. — Все эти плавнички и чешуя — замечательное зрелище, да и то если издалека». Полковник, переминаясь с ноги на ногу, прокашлялся.
Эскетра словно только что заметила его. Она широко открыла глаза и приветственно улыбнулась:
— Ах, это вы, полковник… Нет, простите, теперь — генерал Джарво! Как это мило с вашей стороны — вспомнить обо мне после столь долгого отсутствия.
— Я полагал, что осторожность — превыше всего, особенно сейчас, — вежливо ответил Джарво, словно забыв о том, что вот уже неделю безуспешно добивался этой встречи.
— Ах да, — рассеянно кивнула Эскетра, — осторожность и скрытность… Итак?
Джарво не без колебаний вышел из-под скрывавших его ветвей ивы.
— Мы можем?..
— Из всех шпионов здесь только золотые рыбки. Но они немы, — рассмеялась Эскетра.
Подойдя к ней, Джарво негромко заговорил:
— Полагаю, что угроза миновала. Я сделал все возможное, чтобы скрыть от посторонних нашу связь. Продавшаяся служанка и подкупивший ее человек Кейна мертвы. Сам Кейн исчез в неизвестном направлении. Не думаю, что кто-либо успел узнать о подземелье или связать его существование с нашими именами.
— Прекрасно сработано, мой генерал, — сказала Эскетра, пристально разглядывая бинты, скрывавшие левую половину лица Джарво. — И все же я полагаю, что нам следует на время воздержаться от столь рискованных свиданий, до тех пор пока другие дворцовые скандалы и слухи не отвлекут от нас общее внимание.
— Это будет весьма тяжким испытанием, — буркнул Джарво, пытаясь подойти к принцессе поближе.
— Вам придется выдержать его, если вы меня любите, — настойчиво повторила Эскетра, избегая оказаться в его объятиях. — Не допустите же вы, чтобы мое имя склоняли повсюду, словно кличку какой-то казарменной шлюхи!
Джарво вспыхнул:
— Что вы, принцесса! Конечно же нет! Я сделаю то, что вы скажете. Мы действительно должны быть осторожнее…
— Да к тому же, — перебила его девушка, — вы теперь будете очень заняты. У вас ведь новая должность. Да и Кейн, как я понимаю, не пал от вашего клинка.
Джарво попытался улыбнуться одной стороной рта:
— Он позорно бежал вместе с горсткой верных ему людей. Скрылся за границей нашего королевства. Насколько я знаю, он направился в далекую страну, в которой когда-то родился. Его позорное бегство и предательство подорвали силы Красных. По имеющимся у меня сведениям, при дворе замечен переполох среди тех, кто вовремя не засвидетельствовал своего расположения к Синим. Красные дискредитировали себя. Даже если Кейн осмелится вернуться, их репутацию уже ничто не спасет.
— Странный он все-таки человек, — заметила Эскетра. — Кому-нибудь хоть что-то известно о его прошлом?
— Нет, — несколько покривив душой, ответил Джарво.
— И все же я думаю, что Кейн вернется. Слишком уж очевидны были его амбиции, и он не из тех людей, которые…
Джарво расправил плечи и подтянулся; каблуки кавалерийских сапог делали его выше ростом — он казался всего на полголовы ниже Эскетры.
— С Кейном покончено, — отрезал он. — Если этот ублюдок окажется настолько глуп, чтобы вновь явиться в Сандотнери, я вышибу из него глупость вместе со всеми амбициями и планами.
Эскетра рассмеялась и, наклонившись над бассейном, протянула крошку печенья той рыбке, которая оказалась смелее и проворнее остальных.
Джарво покраснел. В глубине души он понимал, что Кейн был вынужден бежать из-за своей ошибки, а не благодаря умелым действиям соперника. Знай бывший генерал, что Таппер мертв, — он вполне мог бы повернуть дело себе на пользу, и тогда… Открытая война между Красными и Синими? Этого Джарво побаивался и потому еще больше ненавидел Кейна. Последняя победа над экс-генералом вовсе не могла быть причислена к его заслугам. Джарво гадал, понимает ли это Эскетра, и внимательно прислушивался к тону ее шуток.
— Итак, мой генерал защитит меня от злого Кейна, — чересчур театрально заявила она, скармливая рыбкам последние крошки. — А что за страшные сказки рассказывают в последнее время те, кто возвращается из Шапели? Это правда, что какой-то безумец сумел собрать армию из крестьян и перерезать половину жителей?
— По крайней мере, таковы слухи, — пожал плечами Джарво. — И беженцы, остановленные на наших границах, подтвердили эти слухи.
— Похоже, что вам придется выехать к северным границам для выяснения обстановки, мой генерал. Нельзя же оставлять угрозу без внимания. Я полагаю, что Кейн непременно бы отправился туда, — подмигнула ему девушка.
— Крестьяне и разбойники Ортеда не представляют опасности для Сандотнери, — резко сказал Джарво. — Толпа плохо вооруженных и необученных голодранцев не может выстоять против тяжелой кавалерии.
— А как же та наемная армия, которую, как я слышала, Ортед разбил в пух и прах?
— Просто Камделлер поступил, мягко говоря, глупо, ввязавшись в бой с Ортедом там, где этот бандит чувствует себе как рыба в воде. В этих джунглях не то что кавалерию развернуть негде, там и змее не проползти свободно между двумя деревьями. От лесов до Сандотнери четыре дня пути по саванне. Четыре дня для тренированной пехоты, умеющей организованно двигаться и грамотно разбивать лагерь. А для толпы сатакийцев этот поход будет последним.
— И все же я полагаю, что от новоиспеченного генерала ждут личной оценки сложившейся на севере ситуации, — продолжала настаивать Эскетра.
Джарво молча смотрел на нее, вдыхая едва уловимый аромат ее духов. Его ладони вспотели, даже боли от недавнего ожога как будто и не было никогда. Эскетра — вот она — на расстоянии вытянутой руки… или чуть-чуть дальше.
— Кейн тяжело ранил вас? — участливо спросила принцесса.
— Врач наложил мазь и повязку, — сухо сообщил Джарво и, помолчав, добавил: — Мне сказали, что мой левый глаз никогда больше не сможет отличить день от ночи.
— Ах! — воскликнула Эскетра. — Вы наполовину ослепли ради того, чтобы сохранить мое доброе имя. Какая жертва, мой любезный Джарво. Я вам очень признательна.
Вновь наклонившись над бассейном, она поднесла к воде пальцы. Ни единой крошки не упало с них, но рыбки, увлеченно толкаясь, все так же выпрыгивали из воды. Одна из них, поверив в удачу, метнулась ко дну с воображаемой добычей. Остальные золотистые тени последовали за ней, рассчитывая поживиться остатками.
Эскетра рассмеялась и протянула Джарво руку для поцелуя.
— Не забудьте заглянуть ко мне, генерал, — игриво сказала она и уточнила: — Когда вернетесь из поездки к северной границе.

IV. ТЕНИ, НЕСУЩИЕ СМЕРТЬ

Волна ужаса накатывала из леса на город, душила его в своих липких объятиях. Этот ужас несла с собой сила. Сила бесчисленных рук, занесенных для удара, готовых разрушать и убивать; сила, управляемая зловещей волей, способная выполнить любой приказ. Сам ужас сделался силой.
Еще в сумерках сатакийцы окружили город. С тех пор несколько часов подряд Эрилл слушала их монотонные песнопения. С крыши высокого здания ей видно было море факелов вокруг города. Факелов было больше, чем звезд на небе, и окружили они Гильеру плотнее, чем звездная ночь окутала окрестные джунгли.
Эрилл слышала запах гари. Скоро, очень скоро будет гореть и этот город. Эрилл не по-девичьи резко помянула в очередной раз мэра и городские власти за их самонадеянную тупость: с чего они решили, что город сможет выстоять? Тут Эрилл прокляла судьбу, забросившую бродячую цирковую труппу в обреченную Гильеру. Подлый рок можно было проклинать бесконечно, и девушка отдельно обложила отборной руганью собственную участь мима в бродячем цирке.
За свои неполные двадцать лет Эрилл много поездила и повидала всякое, поэтому сейчас она ясно сознавала, что любоваться этим миром осталось недолго. Жизнь научила ее чувствовать опасность и безошибочно угадывать, когда хвататься за нож, а когда молить о пощаде. Видимо, подобной закалки не хватало отцам города.
Когда-то давно родители, которых Эрилл помнила весьма смутно, продали ее в один из борделей Ингольди. Оттуда девочка убежала при первой же возможности и была обнаружена в одном из фургонов с поклажей какого-то странствующего цирка. Хозяин увеселительного заведения, не испытывавший никаких симпатий к властям Ингольди и не желавший передавать им на рассмотрение судьбу забитого ребенка, похожего на звереныша, решил не выдавать беглянку. Впрочем, за свой добрый поступок он взял самую высокую плату. В его труппе был единый для всех закон: каждый должен отрабатывать свою еду, кров, да еще и на реквизит требовалось. Скидок хозяин не делал, и Эрилл пришлось учиться цирковому мастерству в перерывах между выполнением самой тяжелой работы по хозяйству. В общем, она не очень переживала, когда кто-то подложил спящему хозяину ядовитую змею в сапог. Оставшаяся без кнута труппа быстро распалась, и Эрилл пошла по жизни своей дорогой.
Она была стройной, сильной и ловкой. Тренированная мускулатура акробатки придавала внешности девушки обманчивое ощущение хрупкости. Волевой подбородок, полные губы, прямой нос, большие глаза — все это идеально подходило для ее работы. Такое лицо оставалось выразительным даже под безликими белилами клоунской маски. Золотистые волосы, спадающие локонами на плечи, и зеленые глаза удачно дополнял змеиный камень крупных серег.
Из того же зеленовато-желтого камня была выточена и трубка, раскурив которую Эрилл вдыхала опиумный дым. Выпустив несколько колец, она оглядела трубку. Оставалось всего несколько затяжек. Купить еще вряд ли удастся. Скорее всего, эта трубка станет для нее последней.
— Лучше бы не обкуриваться до потери сознания, — заметила Боури, гадалка, присоединившаяся к Эрилл на ее наблюдательном посту. — Если сатакийцы пойдут на штурм, можно будет попытаться уйти из города, пока идет вся эта заваруха.
— Не стоит обманывать себя, Боури, — отмахнулась Эрилл. — Сатакийцы возьмут город сразу — это факт. А затем перережут здесь всех до единого, чтобы другим неповадно было драться. Чертовы аристократишки! — добавила она, имея в виду власти Гильеры.
Боури пожала плечами:
— Пока человек жив, есть на что надеяться.
— Иди ты со своими надеждами… Боури достала из мешочка на поясе маленькую шкатулку черного дерева.
— А ну-ка посмотрим, на что ты надеешься, — предложила она, залихватски тасуя извлеченную из шкатулки колоду карт.
Эрилл протянула было руку, но остановилась:
— Да ну их, эти предсказания. Будь что будет. Иди поморочь голову кому-нибудь другому. Я думаю, сегодня многие готовы порядком заплатить за твои байки. А я не хочу знать о том, что случится.
— Да ладно тебе, выбери три карты, и все, — чуть обиженно пробубнила Боури.
Эрилл, лишь бы отвязаться, сняла три верхние карты с подставленной ей колоды и отвернулась.
Внимательно поглядев на выбранные карты, Боури вдруг изменилась в лице и поспешила убрать колоду в шкатулку.
— Ну, что там у тебя? — словно невзначай поинтересовалась Эрилл.
— Ты, подруга, видать, слишком обкурилась, — буркнула гадалка. — Даже карты выбрать толком не можешь. Чушь какая-то получается…
Стараясь не встречаться с девушкой взглядом, Боури заторопилась к лестнице. Эрилл чертыхнулась и пожала плечами. Становилось холодно, ночной ветер проникал под ее легкую одежду. Ветер последней в ее жизни ночи…
— Черт бы побрал эту Боури! — в сердцах воскликнула Эрилл, обращаясь к темноте. — Я не хочу умирать!
— Еще бы. Никто не хочет, — ответила ей ночь.
Эрилл замерла, затаив дыхание, затем резко обернулась. Никого… «Опиум», — многозначительно кивнув сама себе, подумала она.
— Но умирать вовсе не обязательно, особенно тебе, — заверила ее ночь.
Эрилл непроизвольно потянулась к маленькому кинжалу, висевшему у нее на поясе.
Откуда-то из темноты вдруг выступила фигура в черном балахоне с капюшоном, надвинутым на лицо. В детстве, живя в Ингольди, Эрилл иногда видела жрецов Сатаки, и сейчас ей не нужно было объяснять, что за человек оказался перед ней.
— Только те, кто сопротивляется Сатаки, должны умереть, — прошептала зловещая тень. — Властители Гильеры отвергли божественную силу, а простые жители и гости города тут ни при чем. Жаль, что порой народ должен расплачиваться за грехи своих правителей.
Эрилл во все глаза разглядывала мрачный силуэт, все еще подозревая, что происходящее — плод ее подогретого опиумом воображения.
— Выбор за тобой, — прошептал жрец, делая шаг вперед. — Сатаки или смерть. И выбирать придется прямо сейчас, девочка.
Рука Эрилл легла на рукоять кинжала, но тут же отдернулась. Бесполезно рассчитывать на оружие, когда перед тобой лишь ночная тьма, принявшая вид висящего в пустоте балахона.
— Выбирай!
— Сатаки! — выдохнула Эрилл, с ужасом наблюдая, как тень приближается к ней еще на шаг.
— Мудрый выбор, детка. Но учти — назад дороги нет. Эрилл обалдело кивнула. — А теперь держи это.
Черный рукав взметнулся в воздух, и в подставленную руку Эрилл легла какая-то холодная тяжесть. Поднеся руку к лицу, Эрилл разглядела диск из черного камня, копию золотого медальона жрецов Сатаки.
— Ты должна будешь выполнить приказ Сатаки, честным служением ему доказать свою веру, — перешел жрец на хриплый шепот.
И тут он объяснил, что нужно делать, потом рассказал, какие кары ждут ослушников и предателей. Каждое слово жгло Эрилл, как капля кислоты, падающая на кожу.
Неожиданно черный балахон растворился в ночной темноте. Эрилл нагнулась, пытаясь разглядеть хоть какие-то следы: человек ли с ней говорил, дух ли? Опиумный кошмар?
Холодная тяжесть каменного диска продолжала давить на руку.
Где-то в глубине души Эрилл звучал голос, умолявший ее вышвырнуть медальон в ночную темноту. Но… черная тень ясно сказала, что нужно делать, и Эрилл могла лишь подчиниться приказу. Медленно, словно лунатик, она подошла к краю крыши и стала спускаться по лестнице.
Город был охвачен ужасом. Власти попробовали было ввести комендантский час, но толпы беженцев, наводнившие улицы и площади, сделали эту затею невыполнимой. Люди были повсюду: в домах и во дворах, в узких переулках и на центральных улицах. Власти Гильеры попытались привлечь к обороне города всех способных держать оружие и организовали из жителей города и беженцев ополчение, но что в том толку, когда город переполнен? Было ясно, что скоро обнаружится нехватка еды, затем воды, едва ли не раньше захлебнется канализация, и город задохнется в зловонных испарениях. В любом случае, даже выдержи стража и ополченцы первый штурм, долгую осаду город не осилит. Участь Гильеры — вопрос нескольких часов, возможно дней. Все осознавали эту обреченность. Все знали о безжалостности сатакийцев. Ни одна армия, ни один город не могли устоять против них. Выбор был прост — сдаться или быть уничтоженными. Гильера выбрала борьбу.
Песнопения сатакийцев хорошо слышны были в городе. Сотня тысяч человек за стенами слушала их и ждала своего часа. Никто не обращал внимания на Эрилл, пробиравшуюся по улицам. Беженцы — мужчины, женщины, дети — лежали и сидели прямо на мостовой. Из окон и распахнутых дверей питейных заведений доносились пьяные крики и безумная музыка. Жилые дома стояли либо с широко раскрытыми дверями — это значило, что хозяева не смогли противостоять натиску беженцев и были вытеснены непрошеными постояльцами в одну из комнат, — либо наглухо запертые и забаррикадированные, опять же от беженцев, а не от внешнего врага. Храмы Тоэма были переполнены. Верующие возносили молитвы о спасении, обращаясь к богам более юным, чем тот, кому поклонялись враги. В подвалах тайные секты наспех вершили свои ритуалы, надеясь на чудо.
То и дело девушку кто-то окликал. Ей предлагали выпить эля и разделить ложе, просили воды или денег, требовали присоединиться к молитве или жертвоприношению… Эрилл шла, почти не замечая ничего вокруг. Слова черной тени горели в ее мозгу, а все остальное казалось лишь бледным эхом давно забытого сна. Холодный ветер заставлял людей кутаться в ту одежду, что оставалась у них, но Эрилл чувствовала лишь холод каменного диска, сжатого в кулаке.
Подойдя к ярко освещенным кострами городским воротам, Эрилл на миг замешкалась, а затем вновь продолжила свой путь. Ворота — наследство славного боевого прошлого Гильеры — тускло отсвечивали бронзовой обшивкой толстых тяжелых створок. Черные квадраты железной решетки прочертили полированную поверхность. Обороной ворот руководили самые опытные стражники. Зная, что основной удар наверняка будет направлен именно на этот участок, они спокойно готовились к отражению штурма, прикидывая, как лягут стрелы перекрестного огня арбалетчиков из двух защищающих ворота башен, кому и когда пускать в ход чаны с кипящей смолой, в какой момент приказывать ополченцам сыпать на головы нападавшим заготовленные камни.
Подходы к воротам были сплошь забиты вооруженными людьми — сидящими молча или обсуждающими предстоящий штурм, пытающимися уснуть или просто глядящими в звездное небо. Почти никто не обратил внимания на пробирающуюся между ними девушку. Множество женщин — молодых и старых — ходило среди солдат, разыскивая любимого, брата или сына, чтобы в последний раз взглянуть на родное лицо.
У Эрилл была другая цель. Медленно-медленно она пробралась к самым воротам. Холод острой иглой впился в ее почти остановившееся сердце. Она вмиг возненавидела опаляющий, слепящий огонь костров и взгляды людей, заинтересовавшихся тем, что делает остановившаяся у ворот светловолосая девушка.
Плавным движением Эрилл приложила диск к бронзовому листу и гортанно выкрикнула надиктованные ей тенью фразы.
Кто-то предостерегающе крикнул, кто-то даже привстал, чтобы подойти к обезумевшей девушке и успокоить ее…
А затем темнота поглотила огни костров и факелов. С неба слетела стая черных теней, разящих насмерть.
Эрилл закричала и повалилась навзничь, закрывая лицо руками. Увидеть человека, которого душит, разрывает на части его собственная тень, — такого она не могла себе представить и в самых страшных кошмарах, навеянных опиумом.
Черная непроглядная тьма пауком опутала ворота. Эрилл услышала, словно со стороны, свой голос, продолжающий выкрикивать слова заклинания. Она чувствовала себя так, как будто, пробудившись от кошмарного сна, никак не могла сбросить засевший в груди беспросветный ужас.
Сквозь хлынувшие из глаз слезы Эрилл увидела, как стая теней метнулась к воротам, где прямо на глазах рос черный крест с центром в той точке, куда она приложила каменный медальон.
Оставив истерзанных покойников, тени взялись за стальные засовы и ручки барабанов. Медленно, словно падающее дерево, поползли в стороны створки ворот, опустился подъемный мост через ров, поднялась вверх тяжелая железная решетка. Ворота Гильеры торжественно распахнулись перед армией жестокого, не знающего пощады противника.
Почти теряя сознание, Эрилл еще раз увидела распростертые на земле тела стражников, пляшущие над оставшимися в живых тени и содрогнулась, услышав предсмертные хрипы и победный вой. Вопль ужаса рванулся из города, все обитатели которого вмиг осознали, что кто-то предательски распахнул ворота врагу. А из-за стен все несся, нарастая и нарастая, крик жаждущей крови озверевшей толпы.

V. АКУЛЫ

Свинцовые волны Внутреннего Моря бессильно разбивались с громовым рокотом, отступая перед непреодолимым препятствием — волноломом, перекрывающим вход в залив Варне Коув. Еще несколько месяцев назад в прибрежном городке с тем же, что и залив, названием едва ли набралась бы тысяча рыбацких хижин. Сейчас же неисчислимое количество беженцев наводнило сам городишко и его окрестности. Палатки, наскоро сколоченные хижины, телеги-фургоны — такую роскошь могли позволить себе лишь самые удачливые. Остальные устроились прямо под открытым небом и в вырытых в земле норах. Скученность людей под жарким тропическим солнцем уже давала свои результаты: над лагерем беженцев висел смрадный запах нечистот и немытых тел. Тиф косил людей быстрее, чем жара и голод. Прошел слух и о первых случаях холеры.
С тех пор как войска Сандотнери закрыли границы своего государства для убегающих от безжалостного похода Пророка Сатаки, беженцы стали скапливаться у портовых городков и рыбацких деревушек на западном побережье Внутреннего Моря. Те, у кого были деньги, старались купить себе место на любом судне, уплывающем к противоположному берегу. Кораблей было мало, и цены на перевоз взметнулись до небес. Тем же, кто не располагал нужной суммой, оставалось только надеяться на удачу и ждать. Ждать и ждать.
В самом поселке место под крышей, где можно было бы расстелить одеяло, стоило теперь столько, сколько еще несколько месяцев назад не дали бы за десяток лучших домов в округе. Еда и пресная вода продавались по баснословным ценам. Любой рыбак, чей баркас был крепче, чем гнилая скорлупа, мог сколотить бешеные деньги, подвозя с прибрежных островов еду или продавая пойманную рыбу, а если у него хватало смелости, то и на том, чтобы рискнуть назло всем штормам, отправиться в плавание через море к дальним берегам.
Один из лихих ловцов удачи, капитан Стейерн, проводил запись желающих пересечь Внутреннее Море под парусами его шхуны. Расположившись в тени временного тента из парусины, он, потягивая вино из золоченой фляги, лениво улыбался униженно глядящим на него кандидатам в пассажиры.
— Ну, кто там следующий? — осведомился он, откидываясь всем телом на жалобно скрипнувшую спинку дубового кресла.
Помощник капитана, пересчитав золотые монеты, бросил их в стоящий на столе деревянный ящик.
Шхуна Стейерна — «Корморант» — стояла на якоре у волнолома, искушая желающих покинуть эти берега. Только сегодня утром шхуна вошла в бухту, но ее капитан мог не сомневаться: несмотря на заломленную цену, к вечеру ее палуба и трюм будут под завязку забиты пассажирами.
— Поторапливаемся! — предупредил колеблющихся капитан Стейерн. — Осталось всего несколько мест. Больше нормы я ни одного человека не возьму. Быстрее, а не то другие займут ваше место. Десять марок золотом. Всего десять марок за безопасное путешествие через море, прочь от этих страшных мест. Десять марок — не так уж много за жизнь и свободу!
— Вся твоя баржа не стоит и пяти марок, — буркнул один из желающих переправиться на другой берег.
Кулаки охранявших Стейерна матросов напряженно сжались, но капитан сохранил на лице невозмутимое выражение. Отхлебнув вина из фляги, он сказал:
— Ну что ж, мой будущий судовладелец. Сбереги свое золото, и, может быть, если повезет, ты сможешь купить за твою цену следующее корыто, которое причалит к этому берегу. Надеюсь, это случится раньше, чем сатакийцы вывернут на изнанку твои карманы вместе с тобой. Друзья мои, не скупитесь! Десять марок — и вы в Круссине, вне досягаемости армии Черного Пророка.
— Как же — в Круссине, — буркнул второй сомневающийся в целесообразности такого предприятия человек. — Ты посмотри на борта и снасти этой калоши. Она и на плаву-то держится только потому, что якорь сброшен за борт. Готов поручиться, что первый же шторм в открытом море разнесет ее в щепки.
— А что прикажешь делать? — возразил тот, который спорил с капитаном о цене. — Здесь нас ждут либо голод и эпидемия, либо сатакийцы-головорезы. Тоэм проклянет Сандотнери за то, что правители страны перекрыли границы для беженцев. Они ой как недосчитаются тысяч и тысяч бойцов, когда Ортед приведет свои полчища на их земли.
— Надеюсь, что этот безумец сообразит не высовывать носа за пределы Шапели, — пробурчал третий пассажир-неудачник. Судя по потертой форменной тунике, он был офицером городской стражи в одном из захваченных сатакийцами городов.
Эта троица — офицер и двое избежавших смерти, но лишившихся имущества купцов — остановилась и с завистью посмотрела на своего более удачливого собрата-беженца, пробившегося сквозь толпу, чтобы выложить перед капитаном столбик золотых монет. В полной тишине Стейерн схватил деньги, пересчитал их и сложил в ящик.
— Так вы говорите, что у Ортеда хватит ума не высовываться за пределы Шапели? — послышался за спинами заворожено глядевших на счастливых беженцев новый голос.
Все трое мгновенно обернулись и посмотрели на незнакомца. Тот вел в поводу такого скакуна и в такой роскошной сбруе, что было ясно — он не разорится, отдав десять марок за переправу. Исходя из своего безнадежного положения, троица рассматривала незнакомца с некоторым интересом, но без большой доброжелательности.
— Думаю, что так, — ответил на его вопрос бывший стражник. — Ортед — придурок, каких свет не видывал, но даже он не станет рисковать своей ордой, подставляя ее под атаки кавалерии Южных Королевств. Ему бы пошло на пользу посидеть в Шапели и подготовиться к настоящей войне против настоящей армии.
— Тогда почему люди готовы заплатить десять марок — разумеется, если они у них есть, — чтобы переправиться через море? — сардонически улыбаясь, поинтересовался незнакомец.
— Потому что оставаться в Шапели — верная смерть, если ты не присоединишься к сатакийцам, — ответил один из купцов с видом человека, уставшего объяснять глупцам очевидные вещи.
— И к тому же Ортед наверняка захватит и разрушит прибрежные городки, включая и Варне Коув. Сатакийцы не упустят возможности наказать тех, кто посмел бежать от их армии, а не сложил смиренно голову на алтарь их божества, — так прокомментировал ситуацию второй купец.
— Согласен, — подхватил первый. — Ортед — безумец. Жестокость и жадность — вот его истинные боги. И мне кажется, что он не ограничится Шапели и побережьем. Скоро, очень скоро он сунется к границам Южных Королевств. И остановить его ничто не сможет…
— Кроме испепеляющего степного солнца и кавалерийских клинков, — перебил его стражник. — Пусть только сунется со своими голодранцами в степи — кавалерия Сандотнери устроит им кровавую баню!
— Чем премного нас обяжет, — грустно усмехнулся один из купцов. — Но боюсь, к тому времени мы будем уже мертвы. А ты, незнакомец, похоже, не из самых нуждающихся. Не помог бы ты нам немного? Я имею в виду место на корабле Стейерна. У меня есть неплохое имение неподалеку от Круссина, мои представители наладили торговлю по всему побережью. Сейчас у нас денег, скажем прямо, несколько не хватает на то, чтобы переправиться через море. Но я даю свое слово купца: твой заем будет выплачен в оговоренный срок сполна. Проценты можешь определить сам.
Незнакомец, поигрывая поводьями, некоторое время молча смотрел на своих собеседников. Неожиданно он нарушил молчание, огорошив их своими словами:
— Так получилось, что вы сэкономили мне время, силы и деньги на лишнее неблизкое путешествие. Что ж, я хотел бы отплатить вам за помощь. Так вот, поверьте мне, на шхуне капитана Стейерна вы не обретете спасения. Я проехал вдоль побережья и, уверяю вас, в каждом порту видел «Корморант» на рейде, а его капитана — разыгрывающим свою комедию. Даю голову на отсечение, не успеет шхуна выйти в море, как ее пассажиры отправляются на корм акулам, а Стейерн ведет ее к следующему порту за новой партией доверчивых глупцов.
— Десять марок! — продолжал разыгрывать зазывалу на ярмарке Стейерн. — Десять марок за жизнь не слишком большая цена!
— Тоэм! — охнул один из купцов, бледный как полотно. — Но что за услугу мы тебе оказали, незнакомец?
— Я, как и вы, собирался переправиться на тот берег. Но теперь, поговорив с вами, я понял, что для меня и здесь работы хватит.
С этими словами Кейн вскочил в седло и направил своего скакуна на север.

VI. КРОВАВАЯ ЖАТВА

— Тоэм! Да их целое море! Никогда не видел такой армии!
— Армии? — Джарво фыркнул. — Протри глаза, Ридэйз. Это же просто толпа.
Солнце нещадно палило выцветшую, ставшую янтарно-желтой саванну. Дождя не было уже несколько недель. Облака пыли на горизонте к северу и югу свидетельствовали о сближении двух больших армий.
С севера медленно надвигалась огромная лавина человеческой плоти. Двести тысяч? Полмиллиона? Судя по докладам разведки, вторая цифра не была сильным преувеличением. Большинство в этой толпе шло пешком, меньшая часть передвигалась верхом на лошадях или мулах. Джарво посчитал бы ниже своего достоинства определять эти толпы терминами «пехота» и «кавалерия». Телеги и повозки беспорядочно тащились в общей массе тел. Дисциплины в армии Ортеда было не больше, чем в уличной толпе Джарво даже удивился, что сатакийцы не разбрелись кто куда за время двухдневного перехода по саванне.
Ридэйз, новый полковник, заместитель Джарво, вытер пот со лба и сказал:
— Мне кажется, мы можем устроить себе день отдыха, оставшись на месте. Даже больше чем день. Ибо для толпы Ортеда наш дневной переход будет стоить трех дней изнурительного марша. Предоставим солнцу сделать часть нашей работы — измучить и ослабить противника.
— Их слишком много, чтобы рисковать и близко подпускать к нашим границам, — напомнил Джарво. — Пусть те, кто останется в живых, бегут обратно в Шапели, а не ошиваются по соседству с Сандотнери.
Ридэйз поднял брови, копируя выражение лица своего командира:
— Ты думаешь, кому-то удастся уцелеть?
Офицеры рассмеялись.
— Сам посуди, — вставил Джарво. — Их слишком много, чтобы убить всех за один день. Не забудь напомнить солдатам: никакого мародерства до окончания сражения. И еще — пленных не брать!
— Даже хорошеньких? — поинтересовался кто-то из офицеров.
— Это будет расценено как мародерство до окончания сражения. Смотри предыдущий пункт, — отшутился Ридэйз.
— Хватит шуток, — призвал всех к порядку Джарво. — Разойдись!
Офицеры разъехались по своим полкам, оставив генерала в одиночестве. Джарво поморщился: под жарким солнцем кожа на лице стягивалась и начинал болеть шрам от ожога. Пот щипал ослепший, скрытый под черной повязкой глаз.
Прошло уже несколько месяцев с того вечера в «Красном Коньке». Ожог зажил, оставив на щеке и виске уродливый шрам. Эскетра во время официальных дворцовых приемов всячески выражала глубокое сочувствие пострадавшему генералу. Однако все попытки назначить встречу наедине она отвергала решительно и бескомпромиссно, Джарво утешил себя тем, что поводов для ревности у него не было. Приходилось мириться со столь надоевшей конспирацией.
Кейн как сквозь землю провалился. Ни единого слуха, никакой информации о том, куда он делся. Это доставляло Джарво не меньше страданий, чем побаливающий в жару шрам на лице.
Не находя взаимности в своем чувстве к принцессе, Джарво с удовлетворением воспринял известие о том, что Ортед собирает свою армию на южных границах Шапели. По крайней мере эта угроза требовала присутствия генерала на границе. До последнего момента Джарво не верил в то, что славившийся своей хитростью Ортед Ак-Седди решится идти войной на Южные Королевства. Прибрав к рукам всю Шапели, Пророк должен был переварить такую добычу, сцементировать страну в единое целое и лишь затем, быть может, рискнуть на что-либо еще.
Впрочем, кто его знает, этого Пророка? Джарво пожал плечами. Может, он и вправду безумец. До того как его Поход Черного Креста вышел за пределы джунглей Шапели, генерала он мало беспокоил. На слухи о колдовстве, к которому прибегали жрецы Сатаки для того, чтобы привести к победе своего Пророка, Джарво старался не обращать внимания. Куда больше его беспокоили другие сведения, а именно те, что касались тактики Ортеда. Становилось ясно, что цена победы для Пророка не имеет значения. Он готов жертвовать своими сторонниками без счета, бросая в бой новые и новые толпы. Грубая тактика, но эффективная — на привычном для разбойничьего главаря поле боя. Сегодня же арену сражения выбирал Джарво.
Саванна в этом месте чуть наклонялась на север. Не то чтобы армия Сандотнери занимала господствующую высоту, но по крайней мере это давало некоторое преимущество в наблюдении за противником и управлении боем.
Когда армия сатакийцев окончательно заняла всю северную сторону горизонта, Джарво непроизвольно поежился. Ему еще никогда не доводилось видеть столько собранных в одном месте готовых к бою — и к смерти! — людей. Поход Черного Креста, судя по всему, объединил все население джунглей Шапели.
За несколько недель до этого Ортед захватил последние города на границе лесов и прочесал побережье. Оценив ситуацию как угрожающую, Джарво выехал навстречу его армии с десятью полками легкой и пятью — тяжелой кавалерии. Ополовинив гарнизоны приграничных фортов и крепостей, он собрал еще десять полков легкой кавалерии, примерно половина бойцов была с луками. Итого — тридцать тысяч солдат. Тридцать тысяч против, как минимум, трехсот. Опытные, натренированные воины против необученной, неорганизованной толпы.
Джарво вдруг испытал прилив гордости за то, что ему довелось командовать такой армией. Минутное колебание уступило место уверенности в победе. Единственное, что беспокоило Джарво, — мало славы для генерала в победе над крестьянами и горожанами. Это больше напоминало бойню, а не бой. Тряхнув головой, он привстал на стременах и дал сигнал к атаке.
При виде перешедшей в галоп кавалерии, толпа сатакийцев остановилась в некотором замешательстве. Опытные офицеры сумели бы на скорую руку организовать оборону, но армия Ортеда слишком жестоко расправлялась с захваченными в плен солдатами и офицерами стражи покоренных городов. Своих офицеров Ортед назначал из числа самых отчаянных головорезов. Толпа подчинялась их командам из страха, но ни один из них понятия не имел о военной науке в целом и о таких ее частностях, как отражение пехотинцами кавалерийской атаки.
Опасаясь какой-нибудь ловушки, Джарво направил в лобовую атаку четыре полка легкой кавалерии, пустив шесть полков лучников двумя полукружиями вдоль фронта. Тяжелую кавалерию он полностью оставил в резерве до тех пор, пока не будет ясно, что затевает противник.
Передний край сатакийцев напрягся, изображая из себя неприступную стену. Из-за первых рядов вылетели навстречу атакующим разрозненные кавалерийские эскадроны. Да это дикие табуны под седлом, подумал Джарво. Пущенные из толпы стрелы представляли опасность скорее для кавалерии сатакийцев, чем для наступающих.
Сверкая серебром, полки легкой кавалерии Сандотнери неслись навстречу врагу. Каждый солдат был защищен кольчугой и полушлемом. Каждый нес маленький круглый щит и сжимал в правой руке кривую саблю, типичное оружие степных воинов — отличных наездников, чуть ли не родившихся в седле.
Сатакийские всадники скакали на лошадях, доставшихся им в захваченных городах и поселках. Вооружены и защищены они были чем придется. Превышая кавалеристов Сандотнери числом, они как-то не очень решительно шли на сближение с атакующими.
Две темные массы растеклись в обе стороны от центра атаки. Чуть меньше сверкающего металла — таково было общее впечатление от конных стрелков по сравнению с легкой кавалерией. Каждый стрелок нес на седле короткий, но мощный, круто изогнутый лук и полный колчан стрел. Это оружие было достаточно серьезным. Даже с большого расстояния зазубренный наконечник стрелы, пущенной из такого лука, пробивал добротную кольчугу. Защищенные лишь кожаными доспехами, стрелки тем не менее могли вступить и в ближний бой: на поясе у каждого из них висела сабля, такая же как у кавалеристов.
Оставаясь на возвышенности вместе с полками тяжелой кавалерии и резервными отрядами легкой, Джарво ждал, не желая преждевременно втягивать в бой все силы своей армии.
Кавалерия Сандотнери прошла сквозь толпу всадников Ортеда, как нож сквозь масло. Сабли взлетели в воздух, оставшиеся без седоков кони и мулы беспокойно закружили по саванне, окрасившейся алой кровью.
Стало ясно, что всадникам сатакийской армии оказалось не по плечу тягаться с кавалерией Сандотнери. Не умеющие ни толком держаться в седле, ни пользоваться оружием, они действовали бы более эффективно в пешем строю. Их столкновение с атакующими эскадронами вряд ли можно было назвать боем. Скорее это напоминало резню, игру в одни ворота. Несколько минут лихой рубки — и полки Джарво в одно мгновение восстановили боевой порядок. Оставшиеся в живых всадники вражеской армии поспешили отступить за спины своих пеших товарищей.
Настал черед стрелков. Приблизившись к противнику на расстояние прицельного выстрела, они засыпали строй сатакийцев метко пущенными стрелами. Попасть в цель в плотно сомкнутом строю было немудрено. Учитывая, что мало кто из толпы крестьян успел обзавестись хоть какой-нибудь кольчугой или доспехами, можно было предположить, с какой результативностью ведется обстрел.
Ответная стрельба немало позабавила Джарво. Пущенные неумелыми руками из плохо прилаженных луков, стрелы почти не долетали до строя полков Сандотнери. В отчаянии сатакийцы начали метать в противника копья, бесцельно расставаясь с лучшим оборонительным оружием против намечающейся конной атаки.
При виде сокрушительного поражения своей кавалерии, неся тяжелые потери от стрел неприятеля, передние ряды сатакийской армии попятились. Шедшие сзади, не имевшие четкого представления о том, что происходит на поле боя, продолжали наступать. Наскоро созданное подобие боевого строя моментально рассыпалось, и войско Ортеда вновь стало тем, чем оно по сути и было, — беспорядочной толпой.
Ухмыльнувшись, Джарво опустил забрало шлема. Ждать от неприятеля хитрой ловушки не приходилось. Огромная орда беспомощно попятилась, получив лишь первые царапины. Теперь настало время убивать.
— За мной, в атаку, копья наизготовку, рысью — марш!
Горны мгновенно повторили команду генерала, и саванна вздрогнула под копытами шести тысяч могучих коней, несущих на себе тяжеловооруженных седоков. За спиной Джарво в резерве осталась лишь легкая кавалерия, которой предстояло войти в прорыв вслед за закованными в броню рыцарями и развить их успех.
Бронированный вал несся по саванне. Копыта коней-тяжеловозов взрывали почву, оставляя за собой полосу вспаханной земли. Шесть тысяч великолепных доспехов — золоченых, вороненых, полированных — отразили солнце. Шесть тысяч наконечников копий сверкнули, как звезды в ночном небе. Шесть тысяч закованных в латы всадников, и у каждого, помимо копья, пристегнут к седлу или висит на поясе меч, боевой топор, шипастая булава.
Пять полков опытных, знающих свое дело воинов. Тяжелая кавалерия — высочайшее достижение военной науки, результат многовекового опыта. Обычно такая атака направлялась против бронированного кулака элитных войск противника. У Ортеда подобных отрядов не было, и сегодня лучшим рыцарям противостояла многократно превышающая их по численности толпа вчерашних крестьян и ремесленников.
Передовые полки армии Сандотнери расступились, уступая дорогу тяжелой кавалерии. Убрав луки, стрелки взялись за сабли и стали теснить противника по всему фронту. Вслед за тяжелыми полками стала набирать скорость легкая конница резерва. Огромная машина боя закрутилась, и теперь только чудо могло бы остановить ее, развести враждующие армии.
Искаженные гримасой страха лица обернулись к атакующим. Глаза сатакийцев широко раскрылись, рты округлились в отчаянном крике. Не дожидаясь сметающей все на своем пути стальной волны, воины Сатаки, побросав щиты и оружие, бросились бежать. Измученные долгим переходом под палящим солнцем, изрядно напуганные первой неудачей своей конницы и меткими стрелами противника, плохо вооруженные, кое-как одетые и обутые, солдаты Ортеда превратили армию в беспорядочно отступающую, нет — панически бегущую толпу. У людей, которых объединяли лишь страх да желание побольше награбить в легко захваченных городах, не было ни сил, ни мужества, ни желания противостоять слаженной, дисциплинированной тяжеловооруженной армии.
Но и времени на бегство у них не было. Оставалось лишь одно — погибать.
И они погибали — сотнями, тысячами, десятками тысяч. Погибали под копытами лошадей и под ногами своих же ищущих спасения соратников. Самым проворным удавалось прорваться сквозь давящую саму себя толпу, и то лишь потому, что преследователи снизили скорость, не успевая убивать всех, кто подставлял под удар свою голову или спину.
Генерал Джарво, давно оставивший копье в спине какого-то крестьянина, методично орудовал длинным мечом, прорубая путь вперед. Казалось, только законы физики препятствуют более быстрому продвижению его армии. Слишком велико было трение в бурлящей массе людей, слишком вязка и неровна поверхность под копытами скакунов. Изредка встречающиеся очаги некоторого подобия организованного сопротивления не могли сколько-нибудь серьезно повлиять на общую картину боя.
Ворвавшись в гущу сатакийцев вслед за бронированным тараном, легкая кавалерия действовала как волк, попавший в центр овечьей отары. Руки солдат уже ныли от напряжения. Сабли затупились и казались неподъемными гирями. О стратегии и тактике можно было забыть. Единственным заданием оставалось — рубить, рубить и рубить бесформенную массу, рассекать ее на куски, разрывать в клочья. Стрелки, колчаны которых опустели, не торопились вырывать стрелы из тел убитых. Настало время сабельной резни.
Джарво уверенно вел свою армию вперед. Лишь кучка врагов пыталась организовать отпор. Большинство сатакийцев предпочло получить смертельный удар клинком в спину, а не принять смерть с оружием в руках. Исход сражения был уже ясен, оставалось лишь дождаться его. Законы войны неумолимы: если армия бежит в панике — она обречена. Ни один противник не упустит такой возможности добить слабого.
Джарво повсюду искал глазами Ортеда. Но тот либо погиб, либо где-то прятался. Генерал пообещал десять золотых монет за голову Пророка, неважно, останется она к моменту вручения на плечах своего владельца или нет. Но по ходу боя никаких сведений об Ортеде не поступало.
Ясность в дело внес Ридэйз. Устав от яростной рубки, полковник наскоро допросил нескольких захваченных пленных. Их показания в основном сходились.
— Его здесь нет, — сообщил Ридэйз командиру. — И не было. Пророк, понимаешь ли, приказал своим генералам вести Поход Черного Креста против Южных Королевств начиная с Сандотнери. А сам при этом остался в Ингольди, предоставив своим последователям испытать на собственной шкуре мощь нашей кавалерии.
Джарво сплюнул и воскликнул:
— По крайней мере слухи о том, что Ортед тот еще хитрый лис, вполне подтвердились!
Армия воинов Сатаки была разбита. Уцелевшие в резне разбежались во все стороны, преследуемые конными палачами. Джарво решил, что после наступления темноты продолжать погоню будет бессмысленно. Но до заката его кавалеристы должны гнать противника, уничтожая всех, кого удастся.
Солнце только-только начинало клониться к западу.

VII. ПО СЛЕДАМ БИТВЫ

Поднявшаяся над безлесным горизонтом луна мертвенной белизной залила саванну, превращенную в кровавое море. По равнине медленно ехал всадник.
Зловещую тишину кошмарного видения нарушали лишь звуки, издаваемые пожирателями падали. Клекот грифов перемежался с карканьем воронья. Отрывистый лай и завывания выдавали присутствие на пиршестве бродячих собак и шакалов. То и дело слышащийся хруст пожираемых костей говорил об участии в мрачном празднестве стаи гиен.
Десятки тысяч мертвецов не издавали ни звука.
Заслышав стук копыт приближающегося коня, поедатели падали удивленно оторвались от своего банкета. Послышалось беспокойное хлопанье крыльев, сверкнули в темноте оскаленные клыки. Самые мелкие пожиратели мертвечины поспешили спрятаться под трупы или убраться прочь с дороги приближающегося всадника.
Десятки тысяч мертвецов даже не пошевелились.
Всадник, осторожно пробирающийся по полю недавней битвы, мог быть кем угодно, даже самой смертью: черная кольчуга, черный конь. Ветер, дувший над саванной, далеко разносил запах мертвой плоти и пролитой на землю крови.
Приблизившись к морю крови, всадник остановил коня, а затем осторожно повел его вдоль прибрежной кромки. Послушное, вышколенное животное не могло сдержать ужаса. Человеку стоило немалых трудов успокоить верного коня.
Время от времени среди моря попадался островок — труп лошади в форменной сбруе и труп седока. Победители тоже заплатили свою цену в этом бою. Правда, в сравнении с побежденными — ничтожно малую. В основном равнина была устлана трупами пеших — мужчин, женщин, стариков, детей. Тысячи и тысячи трупов. Крестьяне-землепашцы и ремесленники из городов — едва ли среди них можно было найти хоть одного опытного солдата-ветерана. Мясо. Мясо для кавалерийских сабель. Самодельное оружие, вилы, копья и наскоро сколоченные из досок подобия щитов — против стальных клинков и кольчуг. Смерть собрала в этом бою богатый урожай. Тысячи еще недавно живых людей превратились в горы мертвой плоти, интересующей только пожирателей падали, готовых пировать здесь до тех пор, пока лишь белые кости не останутся лежать в выжженной солнцем степи! Политая кровью трава после первого же дождя даст молодую поросль, которая скроет в зеленых волнах и последние останки.
Постепенно количество трупов и их вид менялись, отражая ход битвы. Самые высокие груды тел лежали там, где атакующая конница прорубалась сквозь замершую на месте, давящую саму себя толпу. К северу, там, где рубка превратилась в погоню, мертвецы лежали головами к виднеющейся на горизонте опушке леса. Смертельные раны были нанесены им в спины. Видимо, эти цепочки мертвых тел тянулись до самых джунглей, лишь доскакав до которых преследователи остановили погоню.
Распутывая ход боя, всадник медленно пробирался между телами убитых, двигаясь вслед за погоней на север. Опытный глаз воина помогал ему восстановить картину случившегося. По положению трупа, по его ранам всадник догадывался о последних мгновениях жизни человека, видел словно наяву врага, наносящего ему роковой удар. Казалось, равнина вновь ожила. Какие-то неясные звуки прокатились над ней. Были ли то стенания душ погибших или же звучали в воображении всадника крики сражающихся и бегущих, живых еще людей — этого он и сам не мог сказать.
На живых пожирателей падали всадник обращал куда меньше внимания, чем на мертвых людей. Понимая, что, пока он жив, ни грифы, ни шакалы ему не страшны, он, погруженный в свои мысли, медленно продвигался на север — в сторону Шапели.
Не единожды доводилось ему бывать на полях недавно отгремевших сражений. Не последним будет и это, надеялся он. Предрассветный ветерок разгонял по саванне запах мертвечины, заодно развевая красный плащ, наброшенный на плечи всадника.
Следуя по тропе смерти, Кейн продвигался к зеленому лесу на горизонте.

VIII. ПОРОЖДЕНИЕ БУРИ

Тропическая гроза хлестала Ингольди. Даже в глубине внушительных укреплений Седди гром гулко прокатывался по каменным казематам и коридорам. Потоки воды яростно стегали мощеный двор и черепицу крыш. Молнии одна за другой раскалывали небо, добавляя свои вспышки к свету факелов в коридорах крепости.
Не меньшей, чем ярость бури, была ярость, обуявшая Ортеда Ак-Седди.
Год пребывания в роли Пророка неузнаваемо изменил бывшего главаря разбойничьей шайки. Не меньшие изменения произошли и с крепостью Седди, превращенной сотнями тысяч рук в неприступную цитадель. Да и сам Ингольди превратился из праздного торгового города в грозный оборонительный центр.
Человек, не отбрасывавший тени, сохранил присущие вечно преследуемому изгою силу и ловкость движений. Пока сохранил. Месяцы праздной жизни делали свое дело: канаты мышц подернулись жирком, опухшее лицо выдавало неумеренную тягу к спиртному. В глазах, некогда искрившихся живым чувством, поселились фанатический огонь и торжественное осознание абсолютной власти.
На данный момент абсолютность этой власти подверглась серьезному испытанию, и вместе с первым поражением пришла всепоглощающая ярость. С притязаниями на божественную власть приходят притязания на дозволенные лишь богам чувства. Ничто, даже мучительная смерть всех его офицеров, не могло заставить Пророка умерить сжигающий его гнев.
Он в одиночестве ходил по своим апартаментам, время от времени выглядывая в окно, чтобы словно набраться энергии гнева от бури. В такие минуты слепой ярости Пророка даже жрецы Сатаки не рисковали соваться к нему с разговорами. Далеко внизу ветер трепал тела повешенных, распятых и четвертованных офицеров, заставляя их шевелиться, словно они все еще были живы.
— Поражение! — сплюнул Ортед. — Резня! Бойня!
Ему не было дела до того, что офицеры предупреждали: вторгаться в Южные Королевства равносильно самоубийству. Череда побед в Шапели была обусловлена лишь удачно выбранной в отношении лесных территорий и плохо укрепленных городов тактикой. Никакое численное превосходство не могло помочь в схватке с обученным, дисциплинированным, организованным противником на открытом пространстве. Пророк быстро отмел все сомнения, объяснив тем, кто не был уверен в победе, что самоубийству равносильно ослушание, а вовсе не война. Сатаки требует, чтобы Южные Королевства были завоеваны. Сатаки следует подчиняться.
То, что осмелившиеся рассуждать генералы и офицеры счастливо избежали возмездия Пророка, погибнув в первых шеренгах разбитой армии, только усилило ярость Ортеда Ак-Седди.
Пророк Сатаки распахнул одно из окон. Череда молний осветила комнату. Кромешная тьма сменилась ослепительно яркими вспышками; от этого движения Ортеда казались странно прерывистыми, неестественно угловатыми. Уверенный в том, что никто, кроме Сатаки, его сейчас не слышит, он обратился к Черному Богу с мольбой-требованием, взвыв изо всех сил:
— Нет! Я не побежден! Я должен, я просто обязан победить! Я должен завоевать мир, и я завоюю его!
Титаническая молния на миг ослепила Ортеда, а секунду спустя раскат грома оглушил его.
В течение нескольких секунд Ортед Ак-Седди ничего не видел и слышал лишь биение собственного сердца. И вот в этой тишине из-за его спины послышался ровный, спокойный голос:
— Чтобы победить, тебе будет нужна тяжелая кавалерия.
Ортед резко обернулся. Дверь в его комнату была распахнута, и в проеме, почти полностью закрывая его, стоял широкоплечий высокий человек. Синие глаза незнакомца сверкнули. Ветер трепал пламя рыжих волос и бороды.
— Я — Кейн. И я тебе нужен, — сказал незнакомец.

IX. КУЗНИЦА БУДУЩИХ ПОБЕД

Звонкий детский смех прокатился над тренировочной площадкой. Это открытое пространство за стенами Ингольди тянуло к себе детей, словно магнит. Здесь они с удовольствием наблюдали за маневрами кавалеристов и самозабвенно гоняли мяч, играя в кикбол. В городе, столице Империи Сатаки, лица истинных последователей Пророка должны были хранить серьезное, строгое выражение. Здесь же, на воле, дети веселились, забывая обо всех ограничениях.
Кейн потребовал обеспечить ему площадку для тренировки кавалерии. Кейн потребовал — Ортед Ак-Седди приказал. Стотысячная армия повиновалась. Квадратная миля тропического леса была освобождена от растительности подчистую. Все камни и корни были убраны с обозначенного квадрата, земля выровнена и тщательно утрамбована. На месте густых джунглей образовалась ровная, как стол, и твердая, как камень, площадка.
Кейн был потрясен. Ему вспомнились стаи пираний, дочиста обгладывающих скелет попавшей в воду жертвы, и колонны странствующих муравьев, пожирающие все на своем пути.
— Поход Черного Креста — великое начинание, — говорил Кейн Ортеду, — но оно всего лишь слабый и беззащитный великан. Чтобы победить, любой гигант должен иметь оружие и доспехи. Дай мне золото и власть, которую я попрошу, — и я выкую тебе Меч Сатаки!
— Кто же ты такой? — шептал в ответ Пророк и мысленно продолжал: «Откуда ты? Зачем пришел ко мне? Опасен ли ты?»
Золото и власть. И того и другого у Ак-Седди было предостаточно. Ради того чтобы обрести еще больше, он был готов поделиться с чужестранцем имеющимся.
Кейн посулил золото всем, кто придет в его армию. Со всех концов Шапели и из-за границы к нему потянулись люди. Ортеду Кейн пояснил:
— Посмотрел я на твоих голодранцев. Нет, не годятся эти ребята в кавалерию. На первых порах тебе понадобятся наемники. Только с ними я смогу за такое короткое время добиться успеха. А чудес не бывает — из лучших твоих вояк мы едва успеем сделать приличных пеших копьеносцев — основу обороны против кавалеристов противника.
— Но это же Дети Сатаки, — угрожающе сжал кулаки Ортед.
— Они — сброд, — отрезал Кейн. — Из грязи и отбросов стальной меч не выкуешь.
— Твои наемники не будут правоверными сатакийцами!
— Они — солдаты. С них и этого за глаза достаточно. Что же до религии, они будут готовы поверить во все, что им прикажет тот, кто им платит. У меча нет души, он ни во что не верит.
Сказав это, Кейн понял, что переусердствовал и позволил себе лишнее. Было ясно, что Ортед затаил на него обиду.
Золото… Ортед Ак-Седди, разграбив все города Шапели, набил свою казну. Затем, поставив все на одну карту, он потерял армию в одной партии. Кейн взял его золото и купил ему другую армию — сильнее и эффективнее первой. Было видно, что Кейн знает свое дело и денег на ветер не бросает.
На юге генерал Джарво отгородил Сандотнери стеной доспехов и частоколом клинков. Довольный одержанной победой, он предпочел не рисковать, организуя карательные экспедиции в непроходимые леса Шапели, а вернулся в столицу, где еще быстрее закрутилось колесо интриги, в центре которой находился умирающий король Овринос. К тому же поведение Эскетры не внушало генералу доверия, слишком уж выразителен был подчас ее взгляд, обращенный на полковника Ридэйза.
Оставшись без присмотра верховного командования, гарнизоны пограничных фортов облегчили себе жизнь. Внимательно следя, чтобы со стороны Шапели не появилась какая-нибудь новая опасность, пограничники почти не обращали внимания на тех, кто — за небольшую плату командиру патруля или коменданту форта — хотел пересечь границу в противоположном направлении. Потянулись на север те, кому становилось не по себе при одной только мысли о полной победе Синих; туда же, на север, неудержимо влекло и тех, кто, прослышав о наборе в наемную армию Шапели, решил, что в Сандотнери нынче стало скучно.
С севера, из-за гор, где догнивали остатки некогда могучей империи Серрантониев, тоже потянулись в Шапели люди, умеющие держать в руках щит, копье и меч. Да и в седле эти искатели приключений сидели неплохо.
Даже в Шапели Кейн нашел тех, из кого можно было выковать Меч Сатаки. Некоторые сатакийцы благодаря природному таланту или минимальной подготовке могли сносно ездить верхом и управляться с оружием достаточно умело для того, чтоб угрожать противнику, а не своему боевому товарищу, оказавшемуся по случайности слишком близко. Отобрав таких самородков, Кейн вооружил их и стал учить.
Всеобщая амнистия, которую Ортед объявил под нажимом Кейна, вытащила из потайных нор полумертвых от голода уцелевших солдат и офицеров городской стражи.
— Они же сражались против Сатаки, отвергли Черного Бога! — почти визжал Пророк.
— Они раскаялись, разве не видишь? Будь великодушен, — успокаивал его Кейн. — Мне в армии нужны люди, имеющие знания и опыт.
Костяк из опытных офицеров и бойцов — вот на что рассчитывал Кейн, в этом был ключ к победе. Опираясь на этих людей, он собирался создать армию, настоящую армию, и в весьма скором будущем.
При наличии золота и власти результат зависел только от одного обстоятельства: требовалось время.
А пока что кузницы Шапели круглосуточно коптили небо, а кузнецы ковали и ковали требуемое Кейном оружие. Проведя ревизию всех собранных по стране лошадей, Кейн потратил огромные деньги на покупку недостающего количества достойных скакунов за границей.
И все же за такое короткое время создать армию было невероятно трудным делом. Вряд ли Кейну удалось бы осуществить свою мечту, если б не тысячи и тысячи ответивших на его призыв наемников.
Назвать их настоящими рыцарями было, конечно, нельзя. Разумеется, некоторые из них клялись в древности своего рода, но по большей части такие заявления не имели под собой никакой почвы. В те варварские времена, когда империи и царства рушились, едва успев воздвигнуться, очень немногие династии могли похвастаться несколькими поколениями благородных предков. В век, когда в мире царила почти полная анархия, о благородстве вспоминали нечасто. Сила, хитрость, пронырливость и осторожность — эти личные качества человека ценились куда выше, чем древность его рода.
И все же оружие, доспехи и конь такого воина представляли собой целое состояние и требовали постоянной заботы, а следовательно и денег. Многие годы уходили на то, чтобы овладеть воинским искусством. И затраты стоили того, ведь во времена бесчисленных войн каждый умелый солдат мог неплохо заработать, продавая свой меч тому или иному властителю или же действуя в одиночку, попросту говоря — на большой дороге.
Назовем же их вольными воинами или, более прозаично, наемниками. Люди этой касты были готовы продать свои умения любому, кто хорошо заплатит, и не задумывались над тем, служат они добру или злу. Их ряды мог пополнить всякий, кто обладал подобающим оружием и снаряжением. Продолжительность жизни и успех карьеры каждого такого воина зависели лишь от его личной силы, ума, храбрости и, разумеется, во многом — от удачи.
Вот этих людей и созвал Кейн, объявив набор в армию Сатаки. Большинство из них пришли со своим оружием и конем. Некоторые — лишь со своими шрамами. Каждый из них был солдатом, воином, а вместе они составляли армию, которой следовало только отработать строевые приемы, — и она была готова к бою.
Что касается сатакийцев, тут дело обстояло иначе. Самых способных Кейн закрепил за опытными офицерами, рассчитывая, что за несколько месяцев тем удастся превратить новобранцев в приличных кавалеристов. Из остальных он набрал несколько полков копьеносцев и обычной пехоты — тем и ограничился. К удивлению Кейна, общее количество последователей Пророка по-прежнему достигало нескольких сот тысяч. Видимо, леса Шапели скрывали в своих дебрях не один миллион жителей. Самая фанатичная часть сатакийцев погибла в битве с кавалерией Сандотнери. Оставшиеся в живых были потрясены случившимся, а потому стали опасны, как может быть опасна загнанная в угол крыса. Впрочем, Ортед Ак-Седди никак не хотел взять в толк, чего от них добивается Кейн.
— Если они могут держать в руках меч или саблю — значит, они уже могут сражаться.
— Меч или саблю они и впрямь могут удержать уже сейчас, только клинок застрянет у них в голове или в заднице. Это уж как повезет, — огрызнулся Кейн.
Месяц за месяцем Кейн проводил тренировки на площадке, безжалостно отбраковывая худших, перестраивая и перестраивая оставшихся. Мало-помалу муштра стала давать результаты. Под руководством опытных офицеров и брошенной для закваски горстки наемников новоиспеченные полки сатакийцев начали походить на боевые подразделения.
Кейн в глубине души был доволен тем, как выковывается, обретает форму Меч Сатаки. Но в то же время он, старый вояка, понимал: никакие учения и наряды не сравнятся с испытанием настоящим боем. И только такое испытание заслуживает права называться экзаменом для вновь созданной армии.
Разумеется, не могло остаться незамеченным то, что значительную часть офицеров Кейна составляли те, кто служил с ним в армии Сандотнери. Когда Ортед обратил на это свое внимание, Кейн абсолютно искренне объяснил ему, что предпочитает работать с надежными, уже неоднократно проверенными в деле офицерами.
Возвращаясь с очередного занятия по тактике, Кейн, не скрывая удовлетворения, поделился своими мыслями с офицерами:
— Рискну заявить, что Меч Сатаки уже выкован. Осталось лишь наточить его.
«И обновить кровью», — добавил он про себя.
Незадолго до этого над Ингольди прошел дождь, но тропическое солнце быстро высушило поверхность тренировочной мили, на которую одновременно выехали очередные эскадроны и выскочили дети, пинающие мяч под самыми копытами лошадей.
— Берегись! — крикнул Кейн, ставя послушного жеребца на дыбы, чтобы не убить нырнувшую под копыта девчонку.
Та, резко отпрянув, сумела увернуться от опускающихся ей на голову копыт вороного скакуна.
— Это же генерал Кейн! — послышались восхищенные и одновременно испуганные голоса. — Ну, если он рассердится! Бежим!
Но девочка так и осталась стоять рядом с огромным конем. Ей был нужен именно ее мяч, но снова соваться прямо под копыта она не решалась.
Кейн наклонился над мячом и привычным движением, даже не дрогнув, поднял круглый предмет… за волосы. Мельком глянув на изуродованное до неузнаваемости лицо молодой женщины, он чуть поморщился, но протянул девочке отрубленную голову. Девчонку, казалось, распирало от гордости. Еще бы, такой знак внимания от самого генерала Кейна!
— Взяла бы ты другой мяч, — порекомендовал ей Кейн сквозь зубы. — Вон их там сколько. А то этот совсем запинали.
На гребне городской стены и у ее подножия виднелась россыпь черных округлых предметов. Каждое утро эта выставка отрубленных голов почти полностью обновлялась за счет тех граждан Шапели, чья верность Ортеду и вера в Сатаки подвергались сомнению. Дети Ингольди быстро освоились в этом новом мире, где жизнь человека не стоила ни гроша, им все это даже нравилось. Например, отпала проблема, где взять мяч для кикбола.
— Извините, господин генерал, — заявила девочка, принимая из его рук чудовищную игрушку, — но мне нравится этот мяч. Пожалуй, я оставлю его себе.
Потом она добавила, размахивая изуродованной головой:
— Это моя мама.

X. БАШНЯ ИСЛСЛЬ

Темная тропическая ночь бархатным покрывалом, прорезанным крупными, яркими огоньками звезд, укрыла Ингольди. До рассвета оставался еще час, и улицы города были пустынны. Казалось, сон сморил даже неутомимых Стражей Сатаки — особое полицейское подразделение, созданное по личному указанию Пророка.
Цокот копыт одинокого коня эхом разносился по пустынным улицам. Если кто из жителей и проснулся от этого шума, то, спрятавшись под одеяло, не дыша ждал, пока всадник проследует мимо. Любой ночной путник, двигавшийся открыто, а значит, представляющий власть, мог нести опасность каждому горожанину.
Кейн, не в силах уснуть в такие ночи, погруженный в свои мысли, вел верного коня по улицам ненавидимого генералом города. Даже ночная тьма не могла заставить его забыть, что он в Ингольди, но одиночество, свежий воздух и звездное небо служили хоть каким-то лекарством от сжимавшей сердце Кейна тоски.
Столица Империи Сатаки мало походила на Ингольди двухлетней давности. Добрая треть города сгорела во время мятежа в дни Ярмарки. Немалая часть оставшегося была снесена по приказу Пророка. Сатакийцы, ослепленные фанатизмом своей новой веры, с упоением крушили величественные храмы прежних богов и роскошные особняки городской знати.
Орды собравшихся в Ингольди последователей Пророка, работая по указанию Ортеда и жрецов, неузнаваемо изменили город. Исчезли в руинах целые кварталы уютных домиков горожан, кривые узкие улочки. На их месте были воздвигнуты безликие коробки полуказарменных зданий и широкие прямые проспекты — подходящее место для маршей и парадов бесчисленных отрядов армии Пророка. Новая мощная стена опоясала превращенный в военный лагерь город. Ни ярмарок, ни шумных караванов, ни красочных рынков. Некогда живший полнокровной жизнью город превратился лишь в узловое звено, важнейшую деталь огромной военной машины Империи Сатаки.
Даже Седди — древняя цитадель жрецов Сатаки — не избежала решительной перестройки. Частично осыпавшиеся старинные стены, а заодно с ними — и изящные шпили, башенки и островерхие крыши были разобраны на блоки, использованные в строительстве нового города. На месте древней крепости поднялось новое — мощное, мрачное, без всяких украшений — оборонительное сооружение. Лишь подвалы и подземные казематы Седди избежали перестройки.
Кейн бывал в Ингольди раньше и очень переживал, видя, как разрушается овеянная легендами и преданиями старинная крепость. Его, закаленного в боях воина, не так подавляло принесение в жертву утилитарному милитаризму огромного числа безымянных человеческих жизней, как уничтожение каменной стены или башни — чего-то весомого, значительного, способного простоять века и тысячелетия.
Кейна и самого удивляла охватившая его в Ингольди меланхолия. Слишком много он видел крови, слишком много разрушенных и разоренных крепостей, чтобы позволять себе такую слабость. Но поделать с собой он ничего не мог.
Кейн натянул поводья, остановив коня перед единственным зданием города, где духи прошедших веков остались непотревоженными. Башня Ислсль.
Черная каменная башня возвышалась в джунглях за много веков до того, как жрецы Сатаки пришли к ней и основали крепость Седди, возведя на холме деревянный частокол. Жрецы пришли сюда, чтобы возродить веру в Древнейшего — древнее, чем род человеческий, — бога или дьявола, культ которого был явлен их пророкам. О тех, кто воздвиг башню, история сохранила даже не легенды, а лишь намеки на них. Еще меньше известно было о том, что же (или кто же) есть на самом деле Ислсль.
Лишь первый деревянный частокол включал башню в оборонительную систему, предназначенную для того, чтобы отражать нападения враждебно настроенных дикарей. Постепенно Шапели стала довольно мирной страной: местные жители занялись ремеслами, охотой и торговлей, а внешние враги не решались заходить глубоко в джунгли, ставшие естественным щитом государства. Новые каменные стены Ингольди уже обошли оставшуюся в стороне на своем холме башню Ислсль. Долгие века никто не пользовался ею ни как оборонительным сооружением, ни как сторожевой вышкой, ни как хозяйственной постройкой. Не тронул ее и Ортед. Никто даже не попытался разобрать бесполезное сооружение на камни для строительства. А если когда-то попытки и были, то больше они почему-то не повторялись.
Мрачная одинокая башня стояла в стороне от шумного нового города, его парадов, казней и строек, как стояла поодаль от рынков и караван-сараев старого Ингольди, как некогда стояла посреди джунглей в стороне от деревень, троп и путей кочевников.
Сейчас Кейн и древняя башня в тишине смотрели друг на друга.
Кейн спрыгнул с коня. Верный вороной Энджел, словно не желая оставаться в одиночестве рядом с мрачной башней, захрапел и стал пятиться. Кейн ласковыми словами и поглаживанием успокоил боевого друга и оставил его нестреноженным и непривязанным. Энджел ни за что не ушел бы далеко от места, где оставил его хозяин, а жителям Ингольди он был слишком хорошо знаком. Даже дурак, даже самый лихой головорез не отважился бы наложить руку на собственность генерала Кейна, никто из горожан не рискнул бы даже приблизиться к жеребцу.
Ровные, без украшений, стены башни поднимались вверх на сотню футов. Диаметр основания равнялся примерно четверти высоты. Глыбы черного, напоминающего базальт камня, не скрепленные раствором, были настолько хорошо подогнаны друг к другу, что даже спустя тысячелетия после постройки с трудом можно было найти место, где в источенный дождями и ветрами шов пролезло бы острие меча. Ни единого окна на голых стенах, ни намека на парапет у верхней площадки, никакой крыши. Лишь узкий дверной проем на уровне земли.
Обитая железом дверь из тяжелых досок была врезана в проем два столетия назад при очередной попытке использовать пустующее сооружение с толком. Сатакийцы укрепили ее, поставили засовы изнутри, убрали мусор из самой башни, но, как только новые бастионы Седди подняли свои стены на достаточную высоту, оставили ее в покое, лишь включив в список последних резервов оборонительных сооружений.
Незапертая дверь легко открылась: петли еще не проржавели. Внутри башни темнота была еще гуще, чем снаружи, но это, судя по всему, не доставляло особых неудобств Кейну, не беспокоило его.
Вдоль стен башни вверх уходила витая лестница. Каждая ступенька представляла собой выступ соответствующего блока стены, достаточной ширины, чтобы позволить аккуратно разойтись спускающемуся и поднимающемуся по лестнице. В течение веков предпринимались попытки установить деревянные перекрытия на нескольких уровнях башни, чтобы приспособить ее для той или иной цели. Балки и доски полов со временем сгнивали и обрушивались, лестница оставалась. Сатакийцы убрали все остатки временных перегородок и перекрытий, и Кейн, поднимаясь, видел над собой всю внутреннюю поверхность башни. Ничто не нарушало плавного, геометрически безупречного хода спирали. Высоко над головой Кейна виднелся клочок звездного неба.
Кейн неспешно и уверенно — явно не в первый раз — поднимался по каменным ступеням.
Почти у вершины лестница выходила на полукруглую площадку, образованную огромным каменным монолитом в форме полумесяца. Над этим камнем стены поднимались еще футов на десять, а затем обрывались безо всякого намека на когда-либо существовавшую смотровую площадку, парапет или просто крышу. Веками ученые мужи пытались доказать, что строители башни предполагали перегородить ее деревянными перекрытиями. Просто менее долговечный, чем камень, материал давно сгнил и превратился в прах. Никто не мог придумать, зачем нужна была башня без бойниц и сторожевой площадки. Еще менее вразумительными были попытки объяснить, как древние строители затащили на высоту почти сотни футов огромный плоский камень — площадку.
Была в башне и еще одна загадка: в том месте, куда упирался взгляд поднявшегося на верхнюю площадку человека, в стену было врезано изображение солнца. Странного, черного солнца, чернее основного фона стены. Его обсидиановые, поглощающие свет лучи были выполнены из цельного монолита, ставшего частью стены. Ни единой царапины или трещины не было видно на полированной поверхности древнего камня, напоминающей черное зеркало.
Традиционно считалось, что Ислсль был древним солнечным богом и что башня — построенное верующими святилище. Время от времени скептики начинали мутить воду, напоминая о странном черном цвете этого солнца и его лучах, слишком недвусмысленно напоминающих щупальца. Но в городе и без того хватало мрачных легенд и слухов, а с башней никакого конкретного зла никто не связывал; в общем, скептикам быстро затыкали рот, и официальная версия об Ислсль — солнечном боге вновь воцарялась в умах горожан.
Кейн, захоти он сделать это, мог бы поведать жителям Ингольди некоторые не внушающие оптимизма подробности о башне и таинственном символе на ее вершине. Знал он и еще об одной башне — точной копии этой, — стоящей на другом конце земли. Жители окрестностей той далекой башни столь же настойчиво и упорно стремились отбросить, развенчать, забыть все беспокоящие слухи, связанные с ней. О существовании других таких башен Кейн мог только догадываться.
В ту ночь, поднявшись на верхнюю площадку, генерал обнаружил, что он здесь не один. Согнувшись в три погибели, прижавшись к символу солнца (солнца ли?), за его приближением следила стройная, с горящими безумным огнем глазами девушка. Кейн с любопытством оглядел ее. Незнакомка сжимала в кулаке рукоятку короткого кинжала, причем, судя по положению клинка, пользоваться им она умела. Однако Кейн даже не притронулся к своему оружию.
— Убери свое жало, оса, — требовательно сказал он, не желая вступать в поединок с полубезумной от страха девчонкой.
— Генерал Кейн собственной персоной, не так ли? — прошипела она в ответ, не торопясь выполнить его требование.
— Почему вы преследуете меня? Что вам от меня нужно?
Кейн рассмеялся и, пародируя ее шепот, грозно прохрипел:
— Почему ты подкарауливаешь меня здесь? Что тебе от меня нужно?
Не желая переходить на шутливый тон, она поинтересовалась:
— Если вы не следите за мной, то что вы делаете здесь в такой час?
Кейн резонно возразил:
— А ты? Если ты не подосланный убийца, то что ты делаешь тут в такой час? Логово Ислсль не место для ночных прогулок.
— У меня есть на то причины. Я поднялась сюда, чтобы броситься вниз.
— Тогда какое тебе дело до того, слежу я за тобой или нет? Прыгай — и дело с концом.
Засмеявшись, девушка убрала кинжал в ножны. Но смех, тронув ее губы и щеки, не коснулся затравленных глаз.
— Не могу решиться. Уже не в первый раз. Остается надеяться, что, при случае, я просто оступлюсь.
Кейн рассеянно слушал и рассматривал ее без особого интереса, отметив лишь, что девушка очень красива. Но пришел он сюда, желая побыть в одиночестве, и ее присутствие нарушило его планы.
Почему вы назвали башню Логовом Ислсль?
Кейн внимательно посмотрел на нее:
— Ты действительно хочешь это узнать? Голос девушки был тверд.
— Да. Расскажите. Я… со мной произошло нечто страшное… год назад в Гильере я… не могу. Я хочу знать.
Кейн прикоснулся к полированному камню; от которого веяло неестественным холодом.
— Этот символ — дверь, дверь в другой мир. Нужно только знать, как открыть ее. А за дверью находится Ислсль, поджидающий жертву, как паук в своей паутине.
— Кто такой Ислсль?
— Что-то вроде демона, — неопределенно ответил Кейн. — Представь себе, что наш мир — это всего лишь один из залов большого дворца, а Ислсль — нечто древнее и злое, обитающее в соседней комнате, мимо которой никак не пройти, если ты хочешь попасть в другие залы дворца. Ислсль не может проникнуть в наш мир сам. Он, кровожадный и жестокий, ждет, пока кто-нибудь из любопытства или дерзости не откроет дверь, чтобы угодить к нему в пасть.
— А зачем тогда пытаться проникнуть за эту дверь? — спросила девушка.
— А просто-напросто остальные залы дворца забиты драгоценностями и прекрасными вещами, которые только и ждут, чтобы ими воспользовались — воспользовались те, кто проскочит мимо Ислсль.
— А что будет, если этот демон схватит тебя?
— Этого никто не знает. Никому еще не удавалось вернуться из Логова Ислсль.
Девушка поежилась — не то от мрачного тона его слов, не то осознав смысл сказанного.
— А вы можете открыть дверь?
— Я? Да, могу.
Она вздрогнула и пристально посмотрела на черное солнце.
— Тогда откройте ее для меня. У меня не осталось ничего, ради чего стоило бы жить.
— В таком случае шаг в пропасть куда лучше. По крайней мере краткий миг полета, а затем быстрая и чистая смерть внизу. Не советую соваться за потайную дверь. Человеку нет убежища в Логове Ислсль.
Девушка выругалась, решив, что Кейн просто выдумывает сказки, потешаясь над ней.
— В смерти тоже нет убежища! — крикнула она.
— И это мне говорили, — мрачно кивнул он. — И это.
Развернувшись, Кейн стал спускаться по лестнице, удивляясь про себя накатившей на него волне злобы. В еще большем смятении и удивлении осталась на площадке девушка, молча прислушиваясь к звуку удаляющихся шагов.

XI. МРАЧНЫЕ ОЖИДАНИЯ

— Избавься от него!
— От Кейна?
— Он уничтожит тебя.
— Ничто и никто не справится со мной.
— Он погубит нас всех!
— Не будьте глупцами, прекратите нести всякую чушь.
— Что ты знаешь о Кейне?
— Я знаю, что Кейн приведет мою армию к победе.
— Твою армию? Это же армия Кейна!
— Глупцы, жалкие трусы! Это моя армия. Мое золото покупает ее верность.
— Но командует воинами Кейн.
— И он подчиняется мне.
— А если он осмелится не подчиниться?
— Кейн всего лишь человек. Незаменимых людей нет.
— Вот и замени его. Немедленно!
— И кто поведет мою армию на Сандотнери?
— Веди ее сам.
— Богу не подобает снисходить до участия в битвах смертных.
— Кейн опасен! Ему нельзя доверять.
— Кейн — мой меч! И разить он будет того, на кого укажу я!
— Он может обернуться против тебя.
— Тогда я найду другой меч.
— Лучше избавься от Кейна прямо сейчас.
— Как вы смеете указывать мне?! Жалкие шаманишки! Бог делает то, что пожелает.
— Но Кейн… Не доверяй ему!
— С какой стати? Все, не хочу больше тратить время на дурацкую болтовню.
— Кейн не такой, какого разыгрывает из себя.
— Меня интересует в нем только одно: завтра он поведет мою армию на Сандотнери. И победит в этой войне.
— В один прекрасный день он поведет ее против тебя.
— В один прекрасный день… Кейн не доживет до рассвета этого дня.

Он чувствовал себя глупо. Опять, как мальчишка, глухой ночью карабкается по стене к окнам ее спальни. Самые верные солдаты стоят на страже, но подыми она шум — скандала не избежать. Ничего, не поднимет. Поругается на него для приличия, а затем, покоренная, как и раньше, его дерзостью и смелостью, растает в страстных объятиях.
Ждать больше он не мог. Во-первых, желание и обида жгли его, а во-вторых, слишком уж ясная и угрожающая картина складывалась из донесений шпионов и военной разведки. Кейн возвращался в Сандотнери, и возвращался не один.
Он понимал, что сейчас, когда король Сандотнери лежал в предсмертном забытьи, ни единая тень, ни намек на скандал, ничто не должно было запятнать ее репутацию. Но и ждать дольше он не мог.
Последний рывок, и легким движением он перемахнул через решетку балкона, теша себя надеждой на то, что она спит и проснется от его поцелуя. Все наладится: восстановятся их чувства, он вернется с войны, разбив Кейна и армию воинов Сатаки, вернется героем. Жизнь Овриноса висит на волоске. Когда этот волосок оборвется, он, только он окажется рядом с восходящей на трон принцессой. Рядом на ложе, рядом на балах и пирах, рядом — на троне Сандотнери! Он аккуратно отодвинул занавеску и шагнул в ее спальню.
Она не спала. Она была поглощена тем, чем занималась… Не спал и мужчина, ее любовник, столь же поглощенный страстью. Ни она, ни ее возлюбленный не обратили внимания на человека, появившегося в спальне. Не услышали они и глухого удара приземлившегося на каменные плиты под окнами тела, не услышали быстро удаляющихся шагов…
Кейн ехал верхом. Один, по пустым улицам ночного города.
Куда ты едешь сегодня, Кейн?
Завтра… Завтра ты поведешь свою армию по дороге и победишь.
Сегодня бессонная для тебя ночь, Кейн.
Ночью тебя одолевают мысли, от которых в другое время ты отмахиваешься или бежишь.
В снах нет тебе покоя, нет тебе убежища.
Днем над тобой властвует проклятие твоего прошлого.
Ты играешь по предлагаемым им правилам, пытаясь выиграть в этой игре.
Ты вновь поведешь армию по дорогам смерти.
Опять ты будешь брать города и собирать кровавый урожай.
Опять и опять ты проклянешь богов, распоряжающихся судьбами людей.
Ты вступишь в борьбу с ними, круша судьбы королевств, чтобы сыграть свою игру.
Сколько еще, Кейн?
Сколько еще будет этих ночей накануне похода или битвы?
Сколькими армиями ты командовал?
Сколько сражений выпало на твою долю?
Сколько раз ты брал судьбу за горло, ломал ее, перекраивал так, как тебе было нужно?
И что ты за это получил? Где плоды твоих побед?
Скачи, скачи сквозь ночь, одинокий всадник Кейн.
Скачи, лети, как комета, которая проносится над головами, вызывает страшные разрушения и исчезает в черных глубинах космоса.
Играй, играй свою игру до конца, Кейн.
Может быть, в этот раз тебе повезет…

XII. ИСПЫТАНИЕ КРОВЬЮ

Выйдя из Ингольди, Кейн повел свою армию на юг по новым дорогам, проложенным через джунгли Шапели. Древние караванные пути были расширены и спрямлены, новые просеки разорвали непроходимые дебри. Раньше леса служили естественным щитом для городов Шапели, теперь же, когда эта страна стала центром будущей империи, ее правителю потребовался не щит, а острый меч и кратчайшие пути, чтобы вывести свою армию за границы лесной страны. Там, где кончались леса, кончались и дороги. Дальше расстилалась лишь бескрайняя равнина, поросшая высокой травой, — южная степь, саванна, вельд.
В пограничном городке Сембрано Кейн остановился, чтобы перестроить свои войска для перехода по открытой равнине и подождать, пока подтянутся обозы. Здесь к его кавалерии присоединились двадцать пехотных полков. Еще десять полков пехоты оставались в гарнизонах по дороге от Ингольди к южным границам Шапели: Кейн, выступая в дальний поход, не собирался оставлять ворота в столицу Империи Пророка Ортеда распахнутыми для любого врага. Всего же в Империи оставалось до сорока полков — плохо обученных, неважно вооруженных, но имевших почти неисчислимые резервы.
Судьба всего Похода Черного Креста зависела теперь от Кейна и его операции. Потерпи он поражение, и объединенные войска десятков Южных Королевств ворвутся в пределы Шапели, чтобы расправиться с новой империей.
Кейн привел в Сембрано и готовил к дальнейшему походу целую армию. Под его командованием находились наемники, опытные офицеры из Шапели и самые надежные, хорошо обученные сатакийцы, которых можно было рискнуть посадить верхом и назвать кавалерией. Всего под его командованием оказалось восемь полков тяжелой и двадцать два — легкой кавалерии, около тридцати пяти тысяч человек. Тяжелая кавалерия была сформирована почти исключительно из наемников, приведших с собой лошадей, принесших оружие и свой опыт. Легкая в основном включала в себя наспех натренированных и не опробованных в деле сатакийцев под командованием профессиональных офицеров и опытных вояк — сержантов и командиров отделений. Семь полков из легкой кавалерии были вооружены луками. Стрелки в основном также были наемными профессионалами; мало кто из сатакийцев сносно освоил лук за проведенные в армии Кейна месяцы.
Таков был Меч Сатаки — сплав опыта и неопытности, мастерства и фанатизма. Скоро, очень скоро Кейну предстояло проверить качество этого клинка, скрестив его с закаленной сталью Сандотнери.
Кейн отдавал себе отчет в том, что рассчитывать на неожиданный штурм столицы ему не приходится. Джарво уже, несомненно, получил донесения о приближении большой массы кавалерии к границам Сандотнери. Замысел Кейна был таков: выманить Джарво из-за стен, разбить его в битве на равнине, разметать его армию и, подойдя к городу, блокировать его, поджидая толпы пеших сатакийцев, готовых штурмовать Сандотнери, не считаясь с потерями.
По настоянию Ортеда армию Кейна сопровождали двадцать пехотных полков. Номинально — двадцать четыре тысячи дополнительных клинков, копий, сабель, на деле — немалая обуза и тормоз для подвижной кавалерийской армии.
Ортед настоял на участии пехоты в походе, утверждая, что она может оказаться полезной: отвлечет внимание противника. Кейн уступил. Все равно он собирался выманить Джарво на равнину, а не нападать на город. Несколько дней промедления не играли большой роли. Внутренне Кейн знал, что, ни минуты не сомневаясь, бросит пехоту на произвол судьбы, если она хоть как-то помешает или поставит под угрозу кавалерию. А если Пророку угодно принести в жертву Сатаки очередную партию двуногих баранов — это его дело.
Война на равнине походила на ведение боевых действий в море. Здесь не было естественных преград или оборонительных рубежей, которые следовало удерживать или брать, обходя с флангов. Не было тут и определенной линии фронта или границы. Удержать или захватить часть огромной зеленой саванны было столь же условным делом, как объявить своей территорией половину или три четверти моря. Подобная операция потребовала бы к тому же неимоверного напряжения растянутых коммуникаций, вызвала трудности со снабжением. Ведь если корма для лошадей в саванне хватало с избытком, то продовольствие сюда поставлялось из окраинных земледельческих районов. Приходилось учитывать и весьма ограниченные и рассредоточенные запасы воды на равнине. Колодцы, источники и коварные заболоченные луга, под которыми текли подземные реки, были разбросаны на достаточном удалении друг от друга.
Но главным в этом сравнении саванны с морем было то, что она могла, как водная пучина, бесследно проглатывать целые армии. Здесь ценились скорость и маневренность, совмещенные с крепкой броней и мощным вооружением. Целью воюющих было разбить, рассеять вражескую армию, открыв себе беспрепятственный путь к неприятельской столице.
Пехоте недоставало скорости и подвижности, чтобы отвечать требованиям такой тактики. Не могла пехота без опоры на естественные или искусственные рубежи и выстоять против атаки тяжелой кавалерии. Нет, королевства южных степей уже несколько веков назад сделали решительный выбор в пользу кавалерии.
Кейн вывел свои войска из Сембрано на рассвете и направился по прямой к столице Сандотнери, полагая, что непосредственная угроза городу скорее выманит Джарво из-за стен.
Меч Сатаки продвигался по равнине, прикрытый щитом из шести полков легкой кавалерии, растянутых широким фронтом. На несколько миль вперед были высланы передовые отряды. Еще дальше — дозоры и патрули. Два полка служили фланговым прикрытием. Основные силы армии двигались двойной колонной — по три полка легкой кавалерии, затем четыре — тяжелой, затем снова три легких кавалерийских полка.  Далее катились телеги внушительного обоза. За ним, глотая пыль, двигалась колонна пехоты. Один полк легкой кавалерии двигался в арьергарде.
Выстроив свои войска столь компактно, Кейн рассчитывал на то, что ему будет проще управлять таким строем, произойди встреча с Джарво неожиданно. Даже обозом, нужным в основном пехоте, он был готов пожертвовать в случае опасности. Сама же пехота заботила его только в одном отношении: лишь бы в бою она не помешала маневрировать кавалерии.
Мощный квадрат плотно сомкнутых войск — примерно миля на милю — быстро продвигался на юг. Несмотря на жалобы и протесты пехоты, Кейн за день проделал двадцать пять миль до колодцев Чариа. Гарнизон форта Сандотнери был загодя подкуплен Кейном и сдался без всякого сопротивления. Армия остановилась на ночлег, выставив многочисленные посты и караулы.
С рассветом колонна двинулась дальше на юг. К полудню Кейну доложили о первых дезертирах из пехоты. Генерал отдал арьергарду приказ рубить любого, кто попытается покинуть строй. Хотя пехота и не была желанным дополнением в армии Кейна, еще меньше он желал, чтобы дезертиры оказались в лапах разведки Джарво. Слишком много о планах и составе его армии было известно даже им. Обнародованный приказ и два случая его выполнения отрезвили сатакийцев. Попытки дезертирства прекратились.
Двадцать миль дневного перехода — ленивая прогулка для кавалерии, но основательное испытание для нетренированной пехоты. Лагерь был разбит у деревушки Источник Трегва, жители которой спешно бежали, завидев приближающуюся армию. Ночь прошла без происшествий.
Третий день тоже не принес ничего нового. Чем дальше продвигалась армия, тем меньше становилось жалующихся и дезертиров. Сатакийцы чувствовали близость вражеской столицы и уже предвкушали ее штурм. К вечеру армия Кейна вышла к колодцу Адессо. Здесь располагался полноценный форт с большим гарнизоном, но разведка доложила, что форт пуст. Кейн понял, что Джарво, определив направление его движения, решил собрать в один кулак все гарнизоны, чтобы усилить свою армию.
В эту ночь Кейн удвоил и без того немалые караулы. До столицы оставалось каких-то сорок миль — хороший дневной переход для тяжелой кавалерии. Джарво должен был поторапливаться.
Около полуночи разведчики наконец доложили об обнаружении вражеской армии, ставшей лагерем в десяти милях к югу, у деревни Меритавано. Джарво, не ожидая такой скорости продвижения Кейна, успел отойти от столицы всего на один дневной переход. Рискованно, и вряд ли Джарво допустил бы это, принимай он армию Пророка всерьез.
Но воспоминания о прошлогодней расправе над толпами сатакийцев внушали генералу Джарво большой оптимизм. Да и армия Сандотнери была даже сильнее, чем год назад, — разведка доложила Кейну о двадцати четырех полках легкой и шести — тяжелой кавалерии.
Разумеется, Джарво был в курсе того, что Кейн ведет за собой внушительное количество конных воинов. Но он никак не мог поверить в то, что за несколько месяцев Кейн создал из толпы оборванцев боеспособную армию. Не в силах проникнуть за кавалерийское прикрытие, разведчики докладывали Джарво о том, что видели: об огромной колонне пехоты, о внушительном обозе и нескольких разрозненных кавалерийских полках. Ходили слухи, что Кейн сколотил какие-то отряды тяжелой конницы, но, не видя их, Джарво не мог предположить, что в армии противника окажется больше полка тяжеловооруженных всадников. Ведь еще год назад у Ортеда вообще не было того, что подходило бы под понятие кавалерии.
Джарво был спокоен и уверен.
Кейн хорошо знал Джарво. Настолько хорошо, что предвидел эту его сверхуверенность.
Армия Сатаки выстроилась в боевой порядок еще в темноте и на рассвете двинулась вперед. Чуть позже навстречу ей потянулись полки противника. Близился час кровавой встречи.
Предполагая, что армия противника состоит в основном из пехоты и небольшого количества легкой конницы, Джарво решил взять ее в полукольцо с центром у колодца Адессо, а затем, ввязавшись в бой, окружить ее. Он никак не мог предположить, что Кейн за несколько месяцев совершил чудо и что армия сатакийцев намного отличается от толпы, посланной Ортедом на заклание в прошлом году.
Джарво несколько удивила скорость, с которой росла на горизонте приближающаяся завеса пыли. Но, не поколебавшись в своей уверенности, он продолжил развод в соответствии с первоначальным планом: шесть полков конных стрелков в первой линии, тяжелая конница — во второй, оставшиеся полки легкой кавалерии — в третьем эшелоне, в резерве. Джарво не придал значения ни легкому наклону местности к северу, ни яркому пятну изумрудной зелени заливного луга в нескольких милях к югу от Меритавано.
Скрытая от глаз Джарво, за исключением передних шеренг, армия Кейна продвигалась вперед. Джарво подумал, что его противник, пожалуй, несколько широко растянул пехотную колонну по фронту. Не желая давать Кейну время на исправление этой ошибки, он бросил своих конных стрелков в атаку.
Кейн улыбнулся тигриной улыбкой, оценив расстановку сил Джарво. Он не хуже нынешнего генерала знал армию Сандотнери и сейчас был уверен, что перевес на его стороне. При условии, что его новая армия сумеет выдержать испытание боем. Другой человек на его месте, видя в качестве противника армию, который он сам еще недавно командовал, сильно нервничал бы. Для Кейна же такая ситуация была уже хорошо знакома.
Не больше мили разделяло теперь две сближающиеся шагом армии. Кейн расставил свои войска полумесяцем: стрелки по флангам, остальная часть легкой кавалерии в центре, чуть в глубине. За ней — восемь полков тяжелой конницы, которую Кейн не желал открывать до тех пор, пока Джарво не бросит в бой свою. На достаточном расстоянии позади кавалерии каре из пяти пехотных полков ощетинилось пиками и алебардами.
Когда стрелки Сандотнери двинулись вперед, Кейн направил против них с флангов своих всадников с луками. Пока что его расчет оправдывал себя. Консерватор по своей природе, Джарво решил использовать в бою с сатакийцами ту же тактику, что принесла ему победу год назад.
Джарво быстро понял свою ошибку, впрочем, пока что не смертельную. В прошлом бою его стрелки расстреливали пехоту как мишени. Перестрелка же с другим кавалерийским подразделением была обоюдоопасным делом. Несмотря на большую подвижность целей, их размер — включая не защищенных броней лошадей — значительно увеличился. Даже легко раненные животные ломали строй.
Ливень черной смерти обрушился на противостоящие полки. Издали всадников Кейна можно было отличить по черным плащам и красным повязкам с символом Сатаки на рукаве. А Джарво нацепил синие шарфы — отличительный знак своей партии — на всех без разбора солдат своей армии.
Оба строя несли ощутимые потери. Падали из седел на землю всадники, подкашивались ноги у раненых лошадей, с бешеным ржанием крутились на месте те, чьи раны не представляли опасности. В среднем в колчанах стрелков находилось по две дюжины стрел. Шесть стрел в минуту — такова была обычная прицельная скорострельность. Опытный стрелок доводил эту цифру до семи, а то и до восьми. В общем, этот бой мог продлиться с полной интенсивностью не более нескольких минут.
Всадники Кейна вели стрельбу с двух направлений, и потери противника оказались больше, чем в их рядах. Получив приказ отходить, оба первых эшелона, изрядно поредевшие в перестрелке, вернулись к медленно передвигающимся вперед основным силам.
Джарво, раздосадованному первой неудачей, не терпелось исправить положение. Он поторопил свои полки, приказав перейти на рысь атакующей в центре тяжелой пехоте и отправив во фланговые атаки на края вражеского полумесяца оставшуюся легкую конницу. Перестроившиеся за спинами главных сил стрелки должны были присоединиться к резерву и ворваться в прорыв там, где оборона противника окажется взломанной.
План Джарво был таков: прорваться через ряды кавалерии сатакийцев, разбить их строй пополам и врубиться в пехоту, которая от ужаса разбежится во все стороны, перекрыв кавалерии Кейна пространство для маневра. План был хорош и мог бы отлично сработать, если бы за шеренгами легкой конницы у Кейна действительно стояла пехота, а не восемь полков тяжелой кавалерии.
Перейдя на рысь, атакующие полки Сандотнери гнали перед собой отступающих стрелков Кейна, как нос корабля гонит вал пены.
Привстав на стременах, Кейн с довольной улыбкой наблюдал за развитием боя. Оруженосец подал ему флягу. Хлебнув бренди, Кейн громко отдал последние приказания, тотчас же продублированные условными сигналами горнистов, и, опустив забрало шлема, подхватив копье, всадил шпоры в бока своего верного Энджела.
Эскадроны прикрытия — второй эшелон армии Кейна, — когда до наступающего противника оставалось всего несколько сот ярдов, расступились, пропуская вперед третью линию — тяжелую кавалерию. Отступающие стрелки Кейна промчались сквозь оставленные между полками проходы и начали перестраиваться в резервный эшелон. Пропустив их, тяжелая конница сомкнула ряды, и Кейн повел вперед свои основные силы.
Почти десять тысяч наконечников копий сверкнули в саванне, как улыбка какой-то гигантской акулы. Джарво вздрогнул от вонзившегося в сердце страха. Кейн переиграл его, заманив в ловушку. Назад дороги не было.
Земля задрожала, когда обе армии перешли на галоп. Копыта могучих коней, отягощенных весом закованных в броню всадников и собственных доспехов, перепахивали землю, кроша попадающиеся под ноги камни. Две плотные массы стали и плоти неслись друг на друга.
Казалось, время замедлило свой бег, растягивая секунды. Расстояние между двумя армиями сокращалось медленно, словно во сне. Отдавшись темпу атаки, повинуясь ритму галопа, всадники неслись вперед, забыв обо всем в мире, кроме предстоящей схватки. Время перестало существовать для них. Что есть время для метеора в тот краткий миг, когда он вспыхивает на небе огненной стрелой?
Сталь, плоть, звук, пространство, время… нет, времени нет… все.
Взрыв, извержение вулкана — вот что могло бы стать метафорой, достойной столкновения двух колонн тяжелой конницы. Времени нет, пространство сократилось до одной точки, звук — до единой ноты звенящего металла и ударяющегося о землю копыта. Сталь, теперь все решала сталь и скрытая ею плоть.
Сталь против стали. Сталь защищает мясо и кость. Сталь режет их. Плоть направляет сталь.
Копье — в щит, в грудную пластину доспеха, в забрало, в стальной воротник. Сталь скользит, гнется, пробивает сталь. Трещит дерево — это ломаются древки копий. Словно смыкаются в яростном оскале две гигантские челюсти какого-то левиафана, крушащего в гневе собственные клыки.
Клинок с остро отточенным лезвием почти бессилен против литой пластины доспеха. Копье, влекомое совмещенной массой скакуна и всадника, помноженной на скорость, может пробить латы и человека насквозь. Даже если наконечник соскользнет, сломается древко, само столкновение с противником может стать для него смертельным. Вылетев из седла, всадник, даже живой, придавлен к земле тяжестью собственных доспехов. Неопытный боец мог погибнуть не только от копья противника, но и от своего собственного оружия. Удар при столкновении передавался на держатель копья, приклепанный к правому боку передней пластины доспеха. Его силы было достаточно, чтобы вышибить из седла неудачно сгруппировавшегося или зазевавшегося рыцаря.
Кейн несся вперед во главе своей кавалерии. Закованный в вороненые латы, на гигантском скакуне, тоже защищенном со всех сторон сталью, он представлял собой внушающее почтение и ужас зрелище — демон-кентавр. Его солдаты знали, что он ведет их, верили ему и неслись за ним без размышлений.
Сквозь бесконечно сжатое пространство и бесконечно сжатое время в грудь Кейна нацелилось вражеское копье. Быстро среагировав, он ударил по его древку своим оружием и почувствовал, что копье противника пройдет мимо него. Его же копье, скользнув по щиту неприятеля, по грудной пластине его доспехов, вонзилось в шарнир стального воротника. Древко изогнулось, но выдержало чудовищную нагрузку. Спустя мгновение оно, освободившись, распрямилось, предоставив противнику со вспоротым горлом медленно падать на землю.
Кейн и его противник — командир одного из полков Сандотнери — лишь на полкорпуса лошади опередили своих подчиненных. Почти в тот же миг две атакующие массы сомкнулись.
На Кейна нацелилось второе копье. Его обладатель, решив перехитрить генерала, направил оружие в грудь его скакуна, но не рассчитал качества стали, прикрывавшей Энджела, и недооценил способность выпуклой полусферы отражать удары, переводить их в скользящие. Извлечь урок из своей ошибки рыцарь уже не успел. Копье Кейна со всего размаха пронзило его, дважды пробив доспехи — на груди и спине. Нанизанный на копье, словно паук на булавку, рыцарь на миг был поднят Кейном в воздух. Через секунду, не выдержав, обломилось древко.
Кейн, проревев проклятие, сунул обломок копья в ноги коню своего третьего противника. На всем скаку животное не смогло изменить аллюр или увернуться. Оно с диким ржанием подогнуло ноги и ткнулось мордой в землю. Ломая шею, полетел вперед и его всадник. Кейн же понесся дальше, одним движением выхватив из крепления на седле боевой топор с двумя лезвиями.
Следующий воин Сандотнери, чье копье Кейн отбил щитом, нашел свою смерть под ударом чудовищного топора, проломившего забрало его шлема и расколовшего череп несчастного надвое.
Пролетев насквозь строй противника, Кейн, не обращая внимания на маячивший чуть поодаль второй эшелон легкой кавалерии Сандотнери, огромным усилием остановил коня и, развернув его, оглядел поле битвы. Было ясно, что его конница выдержала атаку рыцарей Сандотнери, устояла в первый момент натиска и теперь на равных вела ближний бой. Большинство копий уже было сломано или оставлено в телах убитых, и закованные в латы рыцари изо всех сил молотили друг друга боевыми топорами, палицами и стальными цепами. Время от времени в воздух взлетали тяжелые двуручные мечи.
Поодаль сошлись в отчаянной рубке полки легкой кавалерии, старавшиеся держаться от рыцарей подальше. Сабли были лишь игрушками против доспеха тяжелого всадника и его коня, а кольчуга и полушлем не могли спасти от крушащих ударов его мощного оружия.
Поднятая пыль скрывала детали, но главное Кейн понял. Его полумесяц, растянутый отошедшими на фланги полками легкой кавалерии, принял в свою чашу все атакующие полки Сандотнери. Армия Джарво больше не могла рассчитывать на неожиданный маневр. Она была зажата в полукольцо и вступила в ближний бой. А здесь уже весомым фактором становилось численное преимущество армии Кейна. Единственной надеждой Джарво, если он хотел избежать полного уничтожения своей армии, было резкое отступление, с тем чтобы дать подразделениям возможность перестроиться в оборонительные порядки.
Присмотревшись, Кейн понял, что его полки не только выдержали встречный удар противника, но и стали теснить неприятеля. Полумесяц постепенно смещался к югу, двигаясь концами рогов вперед. Позади пришли в движение пехотные каре. Словно стая гиен и шакалов, солдаты прочесывали поле боя, добивая кинжалами, мечами, молотами и топорами упавших и беспомощных рыцарей. При этом командиры не забыли выслать вперед несколько шеренг охранения, по-прежнему готового, ощетинясь алебардами и пиками, встретить атаку неприятельской конницы.
Что касается раненых рыцарей — Кейну оставалось только надеяться, что солдаты сумеют отличить своих от чужих. Когда из боя вырвался один из оруженосцев, Кейн послал его к пехоте с приказом помочь подняться и сесть на коней тем упавшим всадникам, раны которых не были серьезны.
К этому моменту бой перестал быть предметом стратегии и даже тактики, превратившись в сплошной бурлящий котел поединков один на один в ближнем бою.
Топор и щит. Молот и булава. Никаких копий: противник слишком близко. Группа лихих наемников Кейна прорвалась в ряды легкой кавалерии Сандотнери, где, словно акулы в косяке мелкой рыбешки, наводила панику своей неуязвимостью не только среди людей, но и среди животных, которых пугали сносящие с ног толчки тяжелых, закованных в металл, ощетинившихся колючими стальными шипами могучих тяжеловозов.
Небольшое численное преимущество армии Кейна могло быть легко компенсировано большим личным опытом рыцарей Сандотнери и большей слаженностью в маневрах. Но, слишком уверенный в победе, Джарво совершил две непростительные тактические ошибки: он позволил противнику охватить себя с флангов и не оставил в третьем эшелоне достаточного резерва.
В поднявшейся пыли трудно было рассмотреть что-либо дальше чем на несколько шагов. Кейн, ни на секунду не отвлекаясь от ближайших к нему противников, пытался все же разыскать Джарво.
Сам Кейн, могучий и неутомимый, словно воплотившийся в человеческом обличье бог войны, привлекал к себе всеобщее внимание. Его появление воодушевляло сатакийцев и бесило, вызывало дикую ненависть у противника. Недостатка в желающих сразиться с ним Кейн не испытывал. Воины Сандотнери понимали, что, погибни Кейн, и у них появится надежда переломить ход боя.
Щит Кейна был весь иссечен и помят ударами нападавших. Прибавилось отметин и на его доспехах. Появились первые зазубрины на лезвии топора. Личная гвардия генерала как могла прикрывала его, но и самому Кейну приходилось изо всех сил орудовать щитом и топором. Словно лев, сбрасывающий с себя назойливых шакалов, он продвигался вперед. Его натиск был ошеломляющим, почти безумным в своей ярости. И все же каждое движение Кейна было четко выверено, моментально просчитано. Не позволять азарту и ярости властвовать над собой — этот закон он запомнил еще в юности. Вот эта-то лихая удаль, под которой таился точный расчет, и придавала ему в бою почти божественную неуязвимость и почти дьявольскую везучесть.
Бой смещался все дальше на юг — туда, где ночью стояла лагерем армия Сандотнери, не просто теснимая теперь противником, а уничтожаемая им подчистую.
Откуда-то донесся сигнал горниста. Кейн понял, что Джарво, решив таки вырваться из боя, пытается перегруппировать своих рыцарей. Обрушив последний удар на последнего из противников (затупившийся, иззубренный топор не смог пробить вражескую кольчугу, но переломал все кости грудной клетки, перемешав их обломки с кольцами защитной рубахи), Кейн обнаружил, что всадники Сандотнери покинули поле боя.
Через мгновение адъютанты доложили, что Джарво, собрав вокруг себя уцелевших рыцарей, сумел пробиться сквозь ряды легкой кавалерии сатакийцев и вырвался за их кольцо. За ним в прорыв метнулись все еще способные держаться в седле всадники Сандотнери.
Это поспешное отступление, скорее — бегство, подтвердило, что у Джарво нет больше резервов. Чувствуя близкую победу, кавалерия сатакийцев бросилась в погоню. Миновав лагерь, отступающие, уклоняясь от преследователей, были вынуждены принять левее — туда, где поднимались ввысь изумрудные травы, растущие на болотистой земле, под которой текла одна из скрытых рек саванны. Видя, что иного пути, кроме того чтобы вновь принять бой с противником, у него нет, Джарво решил рискнуть, полагаясь на долгое отсутствие дождей в этом сезоне. Части легкой кавалерии повезло. Увязая по брюхо в грязи и тине, лошади все же сумели вывезти своих седоков на твердую почву. Тяжелым же рыцарям нельзя было соваться в эту топь. Но Джарво понял это слишком поздно. Множество его всадников, застряв в болоте, стали легкой добычей посланной Кейном пехоты.
— Живо вперед! — скомандовал он пехотинцам. — Головорезы! Кинжалами да стилетами вы орудуете неплохо — я видел. Возьмите веревки и вытаскивайте из болота лошадей, доспехи, оружие — пока все это не засосало окончательно. И главное — найдите Джарво! Живого или мертвого!

XIII. ОСАДА

Король Сандотнери Овринос вздохнул в последний раз. Его сердце перестало биться. Но смерть мало отличалась от того состояния, в котором он пребывал последние недели. Ничто не могло разбудить его — даже грохот тяжелых камней, крушащих стены его города.
Дочь короля, вызванная к его смертному одру придворными лекарями, вздохнула и пожала плечами. Слишком долго умирал Овринос. Так долго, что дождался момента, когда его смерть оказалась лишь ничтожным эпизодом по сравнению с той трагедией, что разворачивалась за стенами города и вот-вот готова была захлестнуть его улицы.
— Сандотнери с надеждой смотрит на вас, Ридэйз, — таковы были первые слова вступившей в права наследования Эскетры. — Генерал Ридэйз, — многозначительно кивнула она.
Еще один крушащий стены удар. В воздухе висела кирпичная пыль, с улицы доносились крики и стоны.
— То, что осталось от Сандотнери, — добавила Эскетра. С красивого лица Ридэйза не сходило мрачное и озабоченное выражение.
— Катапульты Кейна крушат наши стены, перетирают их в пыль. Эскетра, мы должны переправить вас в безопасное место.
— Отличная мысль, — невесело усмехнулась она. — Только мы оба хорошо знаем, что в Сандотнери нет теперь безопасного места.
Город вздрогнул, когда первые охваченные паникой солдаты, вырвавшиеся из окружения, принесли весть о поражении их армии в битве против воинов Сатаки. Сначала эти слова были встречены недоверчиво, в первые часы городские власти через глашатаев на всех углах развеивали поползшие по улицам слухи. Затем пришел черед беженцев. Скорее, не беженцев, а беглецов. Ибо только те, кто, бросив все, галопом помчал своего коня в город, успели оторваться от наступающего противника. На следующий день армия Сатаки подошла к стенам Сандотнери.
Сатакийцы разграбили и заняли все окрестные деревни и виллы. Кейн выслал парламентеров, красноречиво объяснивших делегации города выгоду мирной капитуляции. Но переговоры результатов не дали. Отчасти потому, что жители Сандотнери надеялись на крепость своих стен и на то, что в последний момент другие королевства придут им на помощь, а отчасти потому, что при короле, находящемся без сознания, и Джарво, числящемся пропавшим без вести, никто в городе не обладал достаточной властью, чтобы единолично объявить о капитуляции.
Кейн приказал начинать строительство осадных орудий и башен из привезенного в обозе леса и других материалов. Через день первые катапульты уже ударили в стены города. Отряд саперов начал рыть подкоп. Несколько полков кавалерии отправились на север, чтобы прикрыть идущую на помощь осаждающим колонну пехоты.
Кейн ждал. Ждал, что город осознает свою обреченность. А самому ему торопиться было некуда. Продовольствия, фуража и воды для его армии было вдоволь. Ждать нападения армий соседних Южных Королевств не приходилось. Ни о какой помощи от соседей в Сандотнери могли и не мечтать. Все они погрязли кто во внутренних бунтах и мятежах, кто в междоусобных распрях. Некоторые издавна не питали симпатий к Сандотнери, другие стали врагами этого королевства недавно, проиграв ему войны последних лет.
Нет, соседи будут преспокойно наблюдать, как Сандотнери падет под натиском сатакийцев. То, что затем настанет их черед стать жертвами Похода Черного Креста, казалось отдаленной туманной перспективой. Можно было тешить себя надеждой на то, что Ортед Ак-Седди, укрепив свои южные рубежи захватом ближайшего к джунглям степного королевства, удовлетворит свои полководческие притязания и начнет обустраивать изнутри свою вновь созданную империю.
Итак, Кейн ждал, пока к его армии присоединится дополнительный контингент рвущейся на штурм пехоты. Своими кавалеристами он рисковать не хотел: слишком дорого далось ему становление этой армии. Пока что он коротал время, обстреливая город из катапульт и баллист. Поначалу метательные орудия на стенах вели ответный огонь, но вскоре они были вычислены и уничтожены орудиями Кейна. Разумеется, он мог бы проломить стены в нескольких местах гораздо быстрее, но не желал делать этого, пока не прибыло пехотное подкрепление. Тем временем, выдвинув катапульты вперед и прикрыв их от стрел противника деревянными щитами, он методично, воздействуя скорее на боевой дух горожан, обстреливал дворец и другие здания.
Порой в сторону города летели не только каменные снаряды. Обоз, собравший все что можно на поле боя, вернулся к позициям армии Кейна. Никогда еще его солдаты не объедались таким количеством конины. Отбросы, лошадиные кости и черепа отправлялись за стены города. Время от времени в ковш катапульты укладывали мертвого офицера из армии Сандотнери. Такие снаряды не производили больших разрушений в городских укреплениях, но основательно воздействовали на моральное состояние защитников.
Кейну быстро надоело это развлечение, напоминавшее ему к тому же о том, что Джарво так и не был обнаружен среди убитых. В донесениях шпионов утверждалось, что Джарво не было и среди тех спасшихся после поражения, кто успел добраться до города.
Впрочем, вряд ли генерала, проигравшего сражение, ждал бы в родном городе радушный прием. Уезжая, Джарво оставил гарнизон города под командованием своих недоброжелателей, забрав самых надежных людей с собой. Оставшиеся теперь не переставали напоминать горожанам о том, по чьей вине враг сумел дойти до города и осадить его.
Смерть Овриноса оставила Сандотнери даже без номинального монарха. Занявший пост Джарво генерал Ридэйз возглавил оборону города. Благодаря этому положению и своей близости с Эскетрой он стал некоронованным правителем осажденного Сандотнери. Нет, не таким представлял себе в мечтах генерал Ридэйз свой приход к власти.
Кейн хорошо помнил Ридэйза. Он знал его как толкового исполнительного офицера, пользующегося уважением у подчиненных и, благодаря смазливой физиономии, успехом у придворных дам. Жгучий брюнет, отважный, дерзкий, с темными романтическими глазами, — этакий идеал кавалерийского офицера в представлении женщин. Но звезд с неба он не хватал, никаких особых талантов и способностей за ним не замечалось. Кейн знал, что от Ридэйза ждать чего-нибудь невероятного не приходится, а значит, и особо опасаться его не стоило.
Кейна куда больше обрадовало бы четкое подтверждение того, что генерал Джарво сгинул в болоте у Меритавано. Недолюбливая Джарво как человека, считая его не лучшим командующим, Кейн все же отдавал ему должное и понимал, что Джарво — противник серьезный и опасный. Чего стоила хотя бы его манера фехтования: умелая защита позволяла сдерживать натиск даже куда более классного бойца, чем он сам. А когда противник, которому все время давали понять, что он техничнее и сильнее, допускал-таки ошибку или излишне рисковал, Джарво был тут как тут. Не один профессионал своего дела нашел смерть от клинка Джарво.
Осада тянулась и тянулась, наводя тоску. Кейн не желал идти на штурм, Ридэйз опасался сделать вылазку. Кейн сидел в своем павильоне без одной стены, обращенной к городу, наблюдая за работой катапульт. Вот очередной снаряд, пробив крышу одного из дворцовых флигелей, поднял тучу пыли. Кейн усмехнулся. Еще совсем недавно он мечтал заполучить схему тайных ходов и помещений этого дворца, и вот теперь он крошит его в пыль. Да, так часто бывало в его жизни: вещи, которыми ему не удавалось завладеть, оказывались перемолотыми в пыль, стертыми с лица земли.
Кейн чертыхнулся и потянулся к фляге с бренди. Знакомая депрессия после каждой битвы становилась на этот раз просто нестерпимой. Кейн гадал, сколько еще он протянет, участвуя в своей игре, сколько еще сможет удерживать груз веков, давящий на его душу. Не раз он ловил себя на том, что мысленно возвращается в башню Ислсль, касается рукой лучей-щупалец ее солнца, уступая давнему искушению…
В тот вечер произошли два события, которые вывели его из этого мрачного настроения.
Из города вышла делегация под белым флагом. Генерал Ридэйз предлагал переговоры об условиях достойной капитуляции.
А на северном горизонте поднялось в небо облако пыли: орды сатакийцев приближались к Сандотнери.
Ни одно, ни второе событие в общем-то не были неожиданными. Врасплох застало Кейна другое.
Ортед Ак-Седди лично возглавлял колонну, выступившую в Великий Поход Черного Креста.

XIV. ДОГОВОРЫ ЛЮДЕЙ И МЕСТЬ ДЕМОНОВ

Кейну такой поворот дел вовсе не был по душе. Честно говоря, он рассчитывал, что Пророк вполне удовольствуется ролью верховного правителя, сидящего в крепости Седди и ждущего, когда подданные сгребут в его казну все награбленное в захваченных странах. В таком случае Кейн получал достаточную свободу действий в управлении Мечом Сатаки.
Присутствие Ортеда отнюдь не вызывало у Кейна радости, а равно и других верноподданнических чувств. Однако… его приезд внес хоть какую-то новизну, обещая непредсказуемое развитие событий.
Сидя в тени павильона, задрав ноги в кавалерийских сапогах на стол, он лениво разглядывал приближающихся парламентеров. Их чистая, опрятная одежда резко контрастировала с его пропыленными кожаными штанами и дерюжной безрукавкой, которую он обычно надевал под латы. В целом, по сравнению с утонченными придворными, Кейн выглядел как взгромоздившаяся в кресло здоровенная обезьяна. Лишь глаза выдавали недюжинную работу мысли да легкая ухмылка, которой он ненавязчиво, но очевидно давал понять, кто здесь хозяин положения.
— Осада зашла в тупик, положение патовое, — начал свою речь старший парламентер. — У вас нет достаточного количества солдат, чтобы взять город штурмом, у нас недостает кавалерии, чтобы снять осаду. Вряд ли дальнейшие обстрелы пойдут на пользу нашему городу, вряд ли и вы собираетесь бесконечно затягивать осаду, рискуя истощить запасы продовольствия вашей армии или дождаться атаки наших союзников. Поэтому нам кажется, что обеим сторонам…
— Ты подожди, подожди. Вот ведь разговорчивый какой, — перебил посланника Кейн. — Прежде чем ты окончательно достанешь меня своей болтовней, давай уясним, что мы оба в здравом уме и способны трезво оценить факты. Мои наблюдатели сообщили о приближении воинов Пророка Ортеда. Судя по тому, что их не меньше сотни тысяч, ваши часовые на башнях Сандотнери тоже имеют удовольствие лицезреть столб поднятой ими пыли. Очевидно, что именно эта деталь подтолкнула вас к столь милой беседе, так что давай не будем молоть чушь о патовой ситуации.
— Так называемые пешие воины Пророка — не более чем толпа оборванцев, — возразил посланник. — Я думаю, мне нет нужды объяснять именно вам, генерал, насколько хорошо укреплен город.
— Благодарю вас за признание того, что в моей башке способна задержаться некоторая полезная информация. Я действительно неплохо знаю систему обороны Сандотнери, — ровным голосом произнес Кейн. — Вы же, в свою очередь, прекрасно понимаете, что мои катапульты, а также подкопы, вырытые саперами, могут в течение нескольких часов проделать значительные бреши в стенах города. Я не сомневаюсь, что вас лично миновала горькая чаша испытать на себе то, что происходит с жителями городов, захватываемых сатакийцами. Впрочем, не сомневаюсь, что наслышаны вы об этом немало. Так вот, уверяю вас, что самые страшные истории и сказки окажутся лишь жалкими анекдотами по сравнению с тем, что придется пережить вам не далее чем завтра на рассвете.
Закончив говорить, Кейн основательно приложился к кубку с вином, чтобы промочить пересохшее от разговоров горло. Помолчав, он добавил:
— Устал я от вас, ребята. Да и осада, признаться, мне порядком надоела. Ловите момент: я вполне склонен назначить самые великодушные условия капитуляции. Кто у вас там в Сандотнери на данный момент может подписать договор?
Главный парламентер, бросив умоляющий взгляд на своих спутников, которые лишь беспомощно отвернулись, ответил:
— До тех пор пока не будет коронован новый король, в роли регента выступает Эскетра, а генерал Ридэйз — военным правителем при ней.
Кейн кивнул:
— Ну и замечательно. Вот пусть Эскетра и генерал Ридэйз и соизволят прибыть сюда вечерком, чтобы подписать договор о сдаче города.
— Но на каких условиях? Осталось определить… — начал было парламентер, но Кейн оборвал его:
— На моих! И нечего попусту убиваться. Передай своим правителям, что условия будут стандартными, соответствующими достойной капитуляции, а обо всем остальном я собираюсь говорить уже с ними лично. Впрочем, если вам не по вкусу мои условия и до заката вы не удосужитесь принять их — дело ваше. Завтра с рассветом сатакийцы устроят вам веселенькую попойку. Полагаю, их условия понравятся вам куда меньше.
Настроение Кейна заметно улучшилось. Проводив взглядом парламентеров, он приказал прекратить обстрел города и вызвал писаря, чтобы продиктовать условия договора. Южные Королевства постоянно воевали, поэтому процедура капитуляции была хорошо отработана и особых затруднений не вызывала. Опытный генерал, Кейн не задумываясь надиктовывал писарю статью за статьей: прекращение военных действий, передача оружия, выплата контрибуции, территориальные уступки и — главное — Сандотнери должен войти в состав империи Ортеда.
Документ получился всеобъемлющим, лаконичным и по-своему красивым. Достойные условия сдачи и уверенность в том, что город подпишет их не торгуясь ввиду приближения армии Пророка, порадовали Кейна. Он был доволен, что дело удалось уладить чисто, без лишней крови, голода, болезней, а главное — без бессмысленно жестокого штурма, которого так жаждал весь этот сброд.
Перечитав документ, Кейн приказал писарю переписать его набело в трех экземплярах, а сам вышел навстречу въезжающим в лагерь отрядам кавалерийского прикрытия, посланным сопровождать толпу пеших сатакийцев. Да, оставшуюся в полудневном переходе позади армию Пророка, как и год назад, можно было назвать лишь толпой, влекомой вперед алчностью и страхом.
Один из вернувшихся в лагерь офицеров предупредил Кейна, что Ортед Ак-Седди тоже собирается выехать вперед и прибыть в расположение войск Кейна раньше своей армии. Неясное беспокоящее предчувствие закралось в сердце генерала.
С противоположной стороны к его лагерю приближалась делегация правителей Сандотнери. Даже издали Кейн узнал Эскетру, ехавшую в дамском седле на изящной белоснежной кобыле. Отослав к Ортеду гонца с донесением о сдаче города, Кейн мысленно поторапливал парламентеров. Ему почему-то очень хотелось закончить процедуру подписания договора до прибытия Пророка.
Встреча с делегацией, откровенно говоря, не была теплой и дружественной. Да и то сказать, даже в свою бытность генералом армии Сандотнери Кейн не находился в особо приятельских отношениях ни с одним из прибывших. Эскетра была явно очень напугана и скрывала страх под маской высокомерного презрения. Внутренняя ярость сжигала Ридэйза, поднявшегося на вершину пирамиды власти только ради того, чтобы сдаться давнему сопернику и своему бывшему командиру. Остальные члены делегации были, судя по всему, немало озабочены одной мыслью: есть ли под одеждой у Кейна кольчуга.
До предела сократив все приветственные формальности, Кейн вручил прибывшим экземпляр текста договора. Посланник, с которым он уже имел дело, негромко зачитал документ своим правителям. Каменные лица, сжатые губы, гневные глаза обреченных подсудимых встретили оглашение их приговора.
— Это невозможно! Неприемлемо! — возмутился Ридэйз.
Кейн удивленно поднял брови:
— Не мели чушь! Четыре года назад ты сам зачитывал побежденным бавостинцам точно такой же документ. Пока твоя собственная шея не попала в петлю, виселица казалась тебе вполне справедливым и гуманным способом наказания.
Над городом и окрестностями послышалось монотонное причитание: растекающиеся вокруг стен сатакийцы забормотали свои молитвы. Кейн добавил:
— Если вы принимаете мои условия, я гарантирую вам личную безопасность и сохранность города. Как только начнется штурм, события перестанут быть управляемыми и, когда этот сброд прорвется в город, я не смогу гарантировать вам даже достойной и быстрой смерти.
Возникла пауза, судя по всему — последняя перед подписанием договора. Если бы Эскетра и Ридэйз не собирались капитулировать на условиях Кейна, они ни за что не приехали бы в его лагерь. На всякий случай он уточнил:
— В договоре указано, что принцесса Эскетра как регент и наследница Овриноса, а также ее первый министр — генерал Ридэйз — признаются правителями Сандотнери. Разумеется, в качестве субъектов вассальной зависимости от властей Ингольди.
— Марионеточное правительство! — словно сплюнула Эскетра.
— Ну зачем же так, — возразил Кейн. — Думайте о себе как о титулованном монархе. В конце концов, дергаться на веревочках в качестве марионеток не худший вариант по сравнению с другими способами висеть в воздухе.
— Ради блага Сандотнери, я полагаю, мы должны подписать это, — заявил Ридэйз.
Разумеется, он все прекрасно обдумал: договор по крайней мере оставлял за ним номинальную власть, а значит — комфорт, деньги и свободу действий. Нужно выждать, а там, глядишь, ситуация изменится. Договор же — что договор? Так, кусок пергамента.
Кейн подождал, пока Эскетра и Ридэйз подпишут договор, затем поставил на нем свою размашистую подпись и скрепил ее печатью с крестом Сатаки. «Чистая работа», — не мог удержаться он от мысленной похвалы себе.
— Темнеет, — заметил он вслух. — Я полагаю, мы могли бы отметить подписание договора, кладущего конец кровопролитной войне… Я распорядился, чтобы нам накрыли легкий ужин прямо здесь, в павильоне. А пока что пусть ваши посыльные огласят текст договора в городе.
— Я не собираюсь ни одной секунды злоупотреблять вашим гостеприимством, — холодно ответила Эскетра.
— Прошу прощения, — угрожающим тоном произнес Кейн, — но я вынужден настаивать на своем приглашении. Вы оба — мои гости до тех пор, пока не станет ясно, что горожане и гарнизон Сандотнери согласны с текстом договора о капитуляции. Надеюсь, ваши глашатаи будут достаточно убедительны.
Отправив посыльного к Ортеду с донесением о подписании договора, Кейн неохотно присоединился к своим офицерам, весело взявшимся за кубки, чтобы отпраздновать победу. Со стороны могло показаться, что Кейн представляет одну из побежденных сторон — настолько озабоченный был у него вид. Ортед Ак-Седди — вот кто был причиной его беспокойства. Чего ради Пророк покинул уютную крепость в Ингольди и притащился сюда во главе своего «войска»? И почему он до сих пор не связался с Кейном лично? Нет, чего-то в действиях Ортеда Кейн явно не понимал.
Разумеется, ему была известна предыстория Ортеда — безжалостного разбойника с большой дорога, ставшего кумиром бедных обывателей, жаждавших справедливости по принципу «отнять и поделить». Его банда прекрасно владела тактикой лихих партизанских налетов из джунглей, но была бессильна против регулярной армии, начинавшей целенаправленные действия против нее. Что же привело Ортеда в пророки новой — или старой — веры? Только ли желание под предлогом священной войны с неверными расширить подконтрольную, беззастенчиво обираемую территорию? Или же за этим стояло что-то еще? Почему главарь банды, неимоверно увеличившейся за короткий срок, не предоставил своим людям рисковать, делая всю опасную работу, а сам не остался в своем логове пожинать плоды их «трудов праведных»? Что, что привело его сюда? Неужели Кейн просчитался, недооценил своего нового сюзерена? Неужели Ортед решил лично взяться за рукоять Меча Сатаки? Но что тогда будет с армией Кейна, выкованной потом и кровью?
Если Ортед решил потешить свое тщеславие и, прибыв к шапочному разбору, присвоить себе лавры покорителя Сандотнери, то где тогда соответствующая поводу помпезность, где парады и почетные караулы? Нет, Ортед прибыл без всякого предупреждения. Что-то подсказывало Кейну, что он, опытный вояка и неплохой придворный интриган, совершил какую-то ошибку, в чем-то просчитался. Сам того не желая, Кейн обнаружил, что пьет кубок за кубком, присоединяясь к каждому тосту своих офицеров.
Послышался топот копыт, Кейн почувствовал, как напряглись стоявшие вокруг павильона часовые. Словно черная туча заслонила лучи заходящего солнца, когда на площадке у входа в павильон возник Ортед Ак-Седди в сопровождении нескольких жрецов Сатаки в их неизменных черных хламидах.
Успевший отмыться и привести себя в порядок после дороги, Ортед появился среди пирующих во всем великолепии. Грива черных волос спускалась на его плечи, подбородок был гладко выбрит. На Пророке были надеты ставшие почти что его второй кожей черные брюки, черные сапоги и черная же шелковая рубаха без рукавов, расстегнутая до живота. На голой груди сверкал золотом большой медальон с черным перекрестием — символ Сатаки. Ортед обвел присутствующих величественным взглядом, и на миг его глаза остановились, встретившись с глазами Кейна. Черные глаза Пророка выдержали взгляд генерала, пылавший каким-то ледяным голубым пламенем.
Ортед первым отвел глаза и шагнул вперед. Не желая провоцировать его гнев, Кейн поспешил начать бессмысленные церемониальные представления:
— Ортед Ак-Седди, Пророк Сатаки, — громко объявил он. — Эскетра, регент Сандотнери, и генерал Ридэйз. Я полагаю, мои посыльные уже сообщили Пророку, что акт о капитуляции подписан.
— Да, генерал, я в курсе, — не отрывая взгляда от натянуто улыбающейся ему Эскетры, кивнул Ортед.
Когда же Кейн протянул ему экземпляр договора, он, прищурившись, деловито пробежал глазами по пунктам документа и небрежно бросил:
— Да. Вроде бы все в порядке.
Выполнено все было весьма эффектно, особенно если учесть (а Кейн знал об этом), что Пророк Сатаки был абсолютно неграмотным. Небрежным жестом Ортед передал пергамент одному из жрецов.
— Мы, кажется, не обсуждали, генерал, что в круг ваших полномочий входит подписание договоров с противником, — заметил Ортед, делая прислуге знак подать ему кубок.
— Это одно из естественных полномочий командующего вашей армией, — спокойно ответил Кейн. — Такого рода решения принимаются на месте, и вам нет смысла утруждать себя их деталями. К тому же гонять посланников в Ингольди и обратно было бы непростительной тратой времени в военных условиях. Разумеется, любые подписанные мной договоры могут считаться вступившими в силу только после их утверждения лично Пророком Сатаки.
— Ну это-то самой собой, — буркнул Ортед. — Впрочем, генерал, вы меня убедили.
Залпом осушив кубок с крепким бренди, Ортед заметил: — Ничего, ничего. Надо бы повторить. — Выпив второй кубок, он наполнил его в третий раз и сказал слуге, держащему флягу: — Ты, это… далеко не отходи.
Жрецы молча взирали на происходящее. Ортед, вытерев рукавом губы, благодушно сообщил Кейну:
— Нет, генерал, если честно, то я доволен вами. Вы и ваши люди неплохо поработали во славу Сатаки. Разбить армию Сандотнери, заставить город сдаться, и все это — при минимальных потерях с нашей стороны. Поздравляю вас, Кейн.
— Благодарю. Служу Великому Сатаки! — отчеканил Кейн, пытаясь осмыслить угрозу, явно мелькнувшую за пьяной улыбкой Ортеда.
— И все же, генерал, вы совершили одну ошибку, один досадный промах. — После этих слов Пророка в павильоне повисло еще большее напряжение. — Но я, по правде говоря, не склонен винить вас в этом. Вы — боевой офицер — действовали так, как считали нужным, наиболее полезным для дела.
Мысль Кейна лихорадочно работала. «Насколько глубоко докопался этот головорез до моих тайных планов?» — думал он, одновременно примеряясь к расстоянию между клинком кинжала на своем ремне и грудью Пророка. Одно движение, и…
— Какова же моя ошибка?
— Могу объяснить, генерал. Вам ведь известно, что Сандотнери дважды восставал против Черного Креста. Армия этого королевства погубила бессчетные тысячи верных сынов Сатаки. Нет и не может быть мира между нами и городом неверных. За свои грехи жители Сандотнери должны рассчитаться. И рассчитаться не чем иным, как своей смертью!
Ортед почти выкрикнул последние слова. Когда они смолкли, в воздухе осталось лишь поднявшееся до высоких нот напряженное бормотание. Неожиданно и этот гул стих. А затем со стороны города донесся нарастающий вой. Стонали и ревели от ужаса и боли тысячи и тысячи терзаемых налетевшей на город тьмой людей.
В глазах Пророка загорелся экстатический огонь.
Смертный вопль города перешел в рыдания и плач. Черная смерть сбросила с себя покрывало и обнажила страшный оскал своей пасти.
— Дьявол! — выкрикнул Ридэйз.
Кейн давно понял, что затевает генерал армии Сандотнери, но не пошевелился, чтобы помешать ему. Остальные присутствующие были слишком поражены тем, что происходит в городе, и не замечали ничего вокруг себя.
Выхватив из-за голенища сапога стилет, Ридэйз резким движением метнулся к расплывшемуся в блаженной улыбке Пророку, нацелив клинок ему в сердце. Кейн понимал, что такой яростный удар крепкой руки молодого, полного сил офицера пробил бы насквозь и кольчугу, окажись она под рубахой Ортеда.
Пророк вздрогнул и чуть отшатнулся. Тонкий клинок, обломившись у основания, отлетел в дальний конец павильона.
Ридэйз явно не верил своим глазам: ни капли крови не выступило на груди Ортеда. Пророк же не обратил на него ни малейшего внимания, даже когда жрецы, мгновенно окружив Ридэйза, взмахнули спрятанными под одеждой серыми клинками. На этот раз кровь пролилась обильно, Ридэйз, с лица которого так и не сошло удивленное выражение, рухнул на землю.
Мгновение спустя Кейн вместе со своими офицерами встал в ощетинившееся клинками кольцо вокруг хохочущего Пророка, изображая готовность защищать его даже ценой своей жизни. Над всем этим стоял режущий уши визг Эскетры.
Темная ночь опустилась над саванной. Там, где сатакийцы кольцом окружили город, пылало море факелов. Там же, где на фоне ночного неба должны были бы вырисовываться силуэты башен и шпилей Сандотнери, не было видно ничего. Непроглядная черная мгла скрыла город, отважившийся не смириться с властью Пророка Сатаки.
Кейн, чьи глаза пронзали темноту не хуже, чем глаза его матери, разглядел в черной пелене вихрь танцующих кровавый танец смерти теней, бесшумно уносящихся от мертвого города в черное небо.

XV. ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ

С рассветом Кейн въехал в город мертвых. Ни один штурм, ни одна эпидемия, никакое стихийное бедствие не смогли бы так тщательно очистить Сандотнери от человеческой жизни. Кейну пришло на ум сравнение с отравляющим газом, но он слишком хорошо знал, что не только человек, а еще и сверхъестественные силы поработали здесь.
Мертвые были повсюду. Искаженные страхом лица, вылезшие из орбит глаза, серые губы, вывалившиеся распухшие языки… Солдаты на стенах бастионов, ополченцы в резервных колоннах, женщины, старики, дети — прямо на улицах и во дворах.
На какой-то миг ворота неземной темноты, оскалившись, распахнулись и выпустили в город нечто чудовищное, жадное до человеческой крови.
Теперь же сатакийцы, словно могильные черви, копошились в теле Сандотнери. Солдаты обыскивали мертвых, снимая с них бесполезное против потусторонних сил оружие и доспехи, врывались в дома и выносили из них все имеющее хоть какую-то ценность. Обозные телеги трещали под тяжестью груза, широкие крестьянские спины сгибались под неподъемными мешками. С города сдирали уже остывающую мертвую плоть, превращая его в груду голых костей.
Кейн, привычный к виду поверженных и разграбляемых городов, тем не менее был мрачен. Он направлялся на встречу с Ортедом, которого не видел с тех минут, когда закончился акт божественного — нет, дьявольского — возмездия и Пророк, прихватив с собой Эскетру, в сопровождении жрецов удалился из павильона генерала. Всю ночь шло разграбление города, и сейчас Кейн ехал по знакомым улицам туда, где, по словам солдат, находился пожелавший его видеть Пророк.
Ночью Кейн не смыкая глаз обдумывал свои дальнейшие шаги и время от времени вызывал к себе своих самых доверенных офицеров и солдат. Пошептавшись о чем-то с генералом, те исчезали в ночи с заданиями, известными лишь им самим и ему.
— Что-то ты сегодня невесел, генерал Кейн. — От неожиданности, услышав голос Ортеда, Кейн вздрогнул. — Похоже, вид покоренного города не очень-то вдохновляет тебя.
— Резня была бессмысленна, — ответил Кейн. — Город сдался нам, подчинился твоей власти.
— Сдался он, положим, тебе, Кейн, — напомнил Пророк, — а не мне.
— Я ведь договор подписал…
— А я на него наплевал. Что ж — дело-то, в общем, не новое. И потом, в этом нет ничего, что марало бы доброе имя генерала Кейна.
Кейн внимательно посмотрел на Ортеда, пытаясь определить долю издевки в его словах.
— И не надо так на меня коситься, генерал. Ты выполнил то, что от тебя требовалось, и я тобой доволен. Ты выковал Меч Сатаки и успешно закалил его в крови неверных. Пойми, Кейн: это не обычная война с ее законами чести. Это — Великий Поход Черного Креста, священная война за веру. Ты — мой меч, а у меча нет души. Так ты сам говорил мне. Твое дело — побеждать врагов Сатаки. Что делать с побежденными — решаю я, повинуясь воле Сатаки. Не лезь в отношения бога и его пророка, Кейн, занимайся своим делом.
Ортед помолчал, а затем, указав на разоренный город, сказал:
— Весть о страшной участи Сандотнери, государства, осмелившегося противостоять культу Сатаки, быстро обежит Южные Королевства. Все будет сформулировано предельно просто и ясно. Сандотнери посмел восстать против Сатаки — Сандотнери больше нет. Думаю, эта короткая мысль хорошо засядет в головах правителей и сослужит тебе добрую службу, когда ты поведешь войска Сатаки против остальных королевств.
— Я не сомневаюсь, что столь красноречивое предупреждение будет правильно понято их правителями, — сказал Кейн, глядя прямо в глаза Ортеду.
— Вот и отлично, — без тени юмора произнес Пророк. — Я же полагаю, что ближайшим препятствием на моем пути является королевство Рипстенари.
— Когда оно падет, я думаю, многие Южные Королевства без сопротивления принесут присягу на верность Пророку Черного Бога, — согласился Кейн.
— Так вот и сделай так, чтобы Рипстенари пало, и как можно скорее! — кровожадно потребовал Ортед. — Генерал Кейн, ваши обязанности вам ясны?
— Абсолютно ясны! — четко произнес Кейн, кивая головой и щелкая каблуками.

XVI. СЛОМАННЫЙ МЕЧ

Мертвый человек, лежащий в траве, издал какой-то хрип, когда ему в ногу вцепилась бродячая собака.
Пес удивился. Он уже неделю обжирался человечиной, и до сих пор ни один из покойников не протестовал против этого. Прижав уши, он ждал, что будет дальше.
Звук повторился, даже несколько громче. Пес, словно вступая в поединок, сильнее сжал челюсти.
На этот раз покойник (или все же живой человек?) завыл, словно раненый буйвол, а его тело непроизвольно напряглось и резко дернулось.
На крик ответил чей-то голос с наезженной неподалеку колеи. Кто-то, уже несомненно живой, стал приближаться к этому месту. Решив поискать менее беспокойную и привлекающую к себе внимание добычу, собака поспешила скрыться в высокой густой траве.
К оставленному псом человеку медленно и осторожно приближалась с кинжалом в руке худенькая девушка. Ее клинок сверкал, отражая последние алые лучи заходящего солнца.
— Ну что там, Эрилл? — Крик донесся с остановившейся в колее телеги.
— Какой-то человек, Боури, — ответила девушка. — Кажется, живой.
Старшая женщина, схватив топор, бросилась к ней:
— Не трогай его! Не подходи близко!
Лишь изодранная, перепачканная туника прикрывала незнакомца от солнца. Множество давних шрамов и свежих синяков и ссадин покрывали его тело. Мучили его и солнечные ожоги.
Издав какой-то нечленораздельный звук, человек дернулся и на полпяди переместился в сторону источника. След в примятой траве свидетельствовал о том, что он, несмотря на все свои раны, смог проползти немалое расстояние. Силы его истощились в нескольких шагах от воды. Жажда и солнце почти добили его.
Боури прокашлялась и сказала:
— Это один из солдат — жертв большого сражения.
— Наш или их? — спросила Эрилл.
— Какая разница. Этот парень все равно не жилец. Добить его, чтоб не мучился, — и дело с концом. Топор Боури поднялся в воздух.
— Нет! Подожди! — запротестовала Эрилл. — Не похоже, чтобы он был тяжело ранен. Может быть, вода — главное, что ему нужно, и он сумеет выкарабкаться.
Чтобы встать на ноги, одной водой ему не обойтись. Эй, да ты что надумала?
Девушка нагнулась над раненым и сказала:
— Боури, помоги. Давай сюда руку. Дотащим его до воды. Достаточно смертей. Насмотрелись уже.
— Тем более — одним покойником больше, одним меньше — уже не принципиально, — ворчала Боури. — Ладно, давай помогу. Эх, да как ты тащишь! Учи вас, молодых.
Взяв раненого поудобнее, женщины потащили его к источнику. Боури продолжала бормотать:
— Ну и дела. Даже если он очухается, вряд ли ему захочется жить. Ты только посмотри: у него половина рожи сожжена.
— Хватит болтать, Боури. Тащи давай.
С немалым трудом они дотащили крепко сложенного мужчину до телеги. Несколько дней назад их фургон входил в состав двигавшейся на юг орды сатакийцев. Не то чтобы обе женщины ревностно относились к распространению с помощью огня и меча культа Сатаки во всем мире, но остаться в Ингольди означало навлечь на себя подозрение в нестойкости веры — со всеми вытекающими из этого весьма неприятными последствиями. Захромавшая по пути обратно на север лошадь замедлила скорость нагруженной добычей телеги. Отстав от основного каравана, Боури и Эрилл медленно, не торопясь, направлялись в Ингольди, потому что больше деваться было некуда. Бежать на юг? Такая мысль посещала Эрилл. Но теперь, после падения Сандотнери, Меч Сатаки пронесется по Южным Королевствам, безжалостно разя любого ослушника. Такой побег был бы равносилен самоубийству. Не видя другого выхода, она вместе со старой подругой направлялась к джунглям Шапели.
Подтащив вновь потерявшего сознание мужчину к воде, они заставили его сделать несколько глотков и, сняв с него тунику, стали смывать грязь с израненного тела. Боури, присмотревшись, заметила:
— Рана на лице не новая, это уже затянувшийся шрам. Ожог.
— По-моему, он не очень тяжело ранен, — с надеждой сказала Эрилл. — Жажда и солнце — вот что довело его до полусмерти.
— Он весь горит. Это либо лихорадка, либо заражение крови. И то и другое не радует.
— Да, а ведь раны-то неглубокие. Ссадины и царапины, — сказала Эрилл. — Вот только эти страшные синяки…
— Следы тяжелых ударов… Похоже, этот парень сражался в доспехах. Стальную пластину режущим или колющим клинком не пробьешь. Вот они и лупят друг друга топорами да палицами.
Женщины присмотрелись к отмытому лицу незнакомца. Если бы не уродливый шрам от ожога, оно было бы даже по-мужски красиво.
— Эрилл… — негромко окликнула девушку ее старшая подруга. — Ты… ты догадалась, кто это?
— Да.
— Джарво?
— Я поняла это, как только увидела шрам на лице. Кейн хорошо описал, кого искать. Боури облизнула губы:
— За него назначена неплохая награда. За живого или мертвого.
— Нужно сделать все, чтобы сохранить ему жизнь, — прошептала Эрилл.
— Сумма вознаграждения от этого не изменится.
— Я собираюсь выходить его не ради денег.
— А ради чего же? — Боури никак не могла уловить юмор такой шутки.
— Мы спрячем его, поставим на ноги…
— Да ты с ума сошла!
— Вовсе нет. — Лицо Эрилл было так же холодно, как ее голос. — Один раз сатакийцы использовали меня. Теперь пришел мой черед. Я должна спасти меч, который может остановить Черный Поход.
— Эрилл! — замахала руками Боури. — Эрилл, что ты задумала!

XVII. ВРЕМЯ НОВЫХ ДЕТСКИХ ИГР

— Нучи! Нучи! Нучи!
Услышав детские крики, Джарво резко обернулся. Дети всего лишь играли, и он, вздохнув с облегчением, все же беспокойно огляделся — не видел ли кто-нибудь его испуга.
— Нучи! — вновь раздался хор голосов, за которым последовали смех и веселое улюлюканье.
Нучи. Джарво знал, что он — инучири, или, как произносили это мудреное книжное слово простые люди, нучи. Здесь, в этой части мира, люди делились лишь на две категории: верные последователи Сатаки и инучири, что дословно означало «неверный», «предатель истинной веры». Там, куда простиралась тень Черного Креста, выбора не оставалось. Для инучири была единственная перспектива — смерть.
Джарво замер, заметив на противоположной стороне улицы двух стражников в алых куртках с черным крестом на груди — гвардейцев Пророка, бездушных фанатиков-головорезов. Что они здесь делают? Просто патрулируют улицы или присматриваются к нему?
Они вполне могли заинтересоваться, почему крик «Нучи!» так взволновал его. Изображая невинное любопытство, Джарво развернулся, чтобы посмотреть на веселящихся детей. Боковым зрением он заметил, как воины Сатаки, перейдя улицу, неспешно направились в его сторону. В течение какого-то мгновения Джарво прикидывал, не свернуть ли ему в переулок. Но, во-первых, такое поведение укрепило бы стражников в их подозрениях, а во-вторых, переулок оканчивался тупиком и бежать из него было некуда.
Оставалось одно: бывший главнокомандующий сделал вид, что увлечен игрой детей.
Оказалось, что там у стены они установили наклонный крест из двух старых досок. А на нем, распятая на неумело вбитых в ее руки и ноги гвоздях, висела девочка лет шести. Сплошь покрытое синяками лицо несчастной было застывшей гримасой боли.
— Нучи! Нучи! — кричали остальные дети и швыряли в нее грязью и камнями.
Каждое попадание отзывалось острой болью в истерзанном, чуть живом тельце.
— Нучи! Нучи! Нучи!
Джарво шагнул к подворотне, но тут на его плечо легла чья-то рука. Стражники! Пораженный противоестественно жестоким зрелищем, Джарво на миг забыл об их существовании.
— Все в порядке, приятель, — оскалился в улыбке один из них. — Это, скорее всего, действительно отродье нучи. Мы тут вчера арестовали одну семейку. Взрослых-то всех повязали, а мелкие ублюдки как бросились врассыпную — поди поймай их. Ничего, соседи-то знают, кто есть кто в квартале. Вот ребятишки и решили помочь нам. А что — пусть привыкают ко взрослой работе.
— Точно, — согласился второй стражник. — Дети быстро схватывают то, чему их учишь. Вот и эти не просто отловили ее и забили насмерть. Нет, они устроили свой суд, а затем казнили неверную по всей форме.
— Мы тут с утра стоим. Кое-что им подсказали, а остальное они сами сообразили. Только вот некоторые прохожие пугаются. Нервные, вроде тебя. Но ты не переживай. Все идет честь честью. Эта девчонка — отродье нучи. А яблоко от яблони, сам понимаешь…
Джарво криво улыбнулся, надеясь, что шрам на лице скроет неискренность этой гримасы. Стражники могли очень заинтересоваться человеком, проявившим такое участие в судьбе распятого ребенка какого-то нучи. Подозрительных обыскивали и волокли на допрос. В сапоге у Джарво был спрятал кинжал — серьезное преступление в городе, жителям которого, ради сохранения общественного порядка, именем Пророка было запрещено носить оружие иначе как во время участия в Походе. Стражники же были облачены в кольчуги, шлемы и хорошо вооружены. Случись что — с двумя такими бойцами одним кинжалом не управишься.
— Как тебя зовут, приятель? — поинтересовался один из них.
— Инсеймо, — ответил Джарво: это имя ему придумала Эрилл.
— Сдается мне, где-то я тебя видел. Ты из каких будешь?
— Театральная Гильдия. Просто в основном я ставлю декорации да таскаю реквизит. На сцене меня видно нечасто.
— И куда же ты сейчас направляешься, Инсеймо?
— Да у нас перерыв. Хотел горло промочить.
— А что у тебя с лицом?
— Попортили мне рожу знатно. Это во время штурма Эмпеоласа. Я был в первых рядах.
— А, ну да. Западная стена, конечно, помню, — словно невзначай бросил один из стражников.
— Нет, — Джарво почувствовал ловушку, — западная стена выходит на берег реки. Там такое болото — лестницу не во что поставить. Я на восточной был. Забрался на гребень стены, а тут как раз горячей смолой в меня и плеснули. Хорошо хоть увернулся. Мог бы и без обоих глаз остаться.
— В первой линии шел, — с уважением и симпатией произнес стражник. — Да, жарко вам пришлось. Неудивительно, что с такой рожей тебя на сцену не выпускают.
— Да, — вздохнул Джарво. — Это ведь я сейчас еще подкрашен и подмазан. А если смыть грим — такое уродство!
— То-то я и смотрю, что ты какой-то напомаженный. Вот, наверное, гримерши на твоей роже тренируются, — захохотал второй стражник и вдруг весело хлопнул себя ладонью по лбу: — Э, приятель, да я тебя узнал! Ты же Джарво!
Джарво усилием воли сохранил на лице благодушное выражение. Первый стражник явно посерьезнел, не вникнув в суть дела. Второй, довольный собой, пояснил:
— Ну это тот парень, который играет Джарво в театре. Видал новый спектакль — «Непобедимый марш Меча Сатаки»? Классная вещь! Я уже три раза ходил.
— Нет, пока не видел.
— Сходи, сходи. Такое зрелище — обалдеть!
— Я и не думал, что меня без костюма узнают, — небрежно заметил Джарво, стараясь скрыть дрожь в голосе.
— Я бы и не узнал, если бы ты не сказал, что в театре работаешь. Ну и находка ты для них с такой рожей! Ростом низковат, но на сцене этого не видно.
— Ладно, спасибо на добром слове. Пойду я все-таки хлебну чего-нибудь, а то перерыв заканчивается, — сказал Джарво. — Громче хлопайте, когда спектакль кончается. Наш брат это очень любит.
— Нет, вы, актеры, ребята что надо. Может, в бою от вас толку мало, но свое дело в Походе Черного Креста вы делаете на совесть. Я когда прихожу в казарму после спектакля, молюсь Сатаки с особым удовольствием и засыпаю с мыслью геройски повоевать во славу нашего бога.
— Ну, воины Сатаки тоже знают свое дело. А у вас, гвардейцев, и вовсе работа почетная, — уже уходя, сделал комплимент стражникам Джарво.
— Это ты правильно заметил, Инсеймо, — вслед ему ответил один из них. — Только мы смотрим спектакли молча, наблюдаем за залом. Нам хлопать особо некогда. Как-никак мы и в театре на службе. Не то что эти горлопаны кавалеристы.
Шататься по улицам Ингольди одному — Эрилл разозлится на него, только держись. С этой мыслью Джарво зашел в таверну на ближайшем углу. Придется ей объяснить, что он не мог больше сидеть взаперти в их фургончике и не выходить за пределы заднего двора театра. До разговора со стражниками ему вовсе не хотелось пить. Теперь же у него в горле пересохло.
Эль стоил очень дорого. Джарво едва наскреб денег на кружку. Рассчитался он новыми сверкающими монетками с профилем Ортеда Ак-Седди. Официально они числились серебряными, но по звону опытный слух сразу же определял, что по большей части в их состав входило олово. Пророк тратил захваченное золото и серебро на украшение своей резиденции в Седди, на содержание наемников, на закупку в других странах того, что не производилось и не росло на территории его империи. На внутреннее денежное обращение металла не оставалось. Тогда Ортед и придумал чеканить оловянные и медные монеты, которые приравнивались его приказом к деньгам из настоящего серебра и золота. Трактирщик не был в восторге от новых монет, но молча принял плату. Два стражника стояли прямо напротив входа в его заведение, и выражать недовольство было бы по меньшей мере неблагоразумно.
Джарво взял кружку и, оглядев почти пустое заведение, выбрал место за столиком, откуда через окно было хорошо видно, что происходит на улице. Эль был явно разбавлен, но в положении Джарво идти на скандал, привлекая к себе внимание, было бы безрассудно.
Страх. Печать этого чувства лежала на лицах всех людей на улицах Ингольди. Служи Сатаки или умри! Сатаки или смерть! Таков был единственный закон Империи Пророка Ортеда. Шапели, Сандотнери, другие Южные Королевства, одно за другим побеждаемые Кейном и Мечом Сатаки, уже жили по этому закону. Ортед клялся, что установит этот закон во всем мире.
Отхлебнув эля, Джарво посмотрел на роспись стены трактира. Рисунок изображал Пророка во главе его верных последователей во время первой Священной битвы на Ярмарке в Ингольди. Бросив обагренные кровью невинных горожан сабли, похожие на боровов стражники обращались в бегство. Джарво снова отвернулся к окну.
Страх. Сатакийцы уничтожали всех и все на своем пути. Тот, кто не успевал присоединиться к их орде, принеся присягу на верность Черному Богу, дорого расплачивался за нерасторопность. Но жрецы Сатаки знали о пороках человека. Знали они и то, что ради спасения жизни или в надежде когда-либо вырваться из владений их божества человек способен на ложь. Поэтому в Империи была разработана и приведена в действие целая система открытого и тайного контроля за гражданами. Стражники и скрытые соглядатаи следили за каждым шагом человека. Малейшее подозрение в неискренности веры влекло за собой немедленный арест. Мало кто выходил из застенков Седди оправданным. Почти все, получив приговор — «инучири», отправлялись на крест или просто бесследно исчезали в подземных казематах крепости.
Нучи были повсюду. Они подрывали могущество Империи, организовывали заговоры против Пророка Ортеда, распространяли богомерзкую ложь, ставили под угрозу успех Великого Похода. Когда Пророк объявлял о начале очередной великой стройки, нучи подбивали народ на саботаж, требуя объяснить необходимость бесплатной работы. Когда деньги, полученные в качестве очередной контрибуции, целиком уходили на содержание армии и жрецов, нучи жаловались на бедность и отсутствие денег. Во время общих молитв и песнопений нучи не проявляли достаточного рвения и восторга. Счастьем для Империи было то, что воины Сатаки нутром чуяли зловредных нучи и отлавливали их при первом же подозрении.
Джарво решил не испытывать больше свое везение. Главное он себе доказал: при необходимости он сумеет пройти по улицам Ингольди, не попав в лапы первому же стражнику.
Выходя из трактира, он услышал страшный крик: ребенок умирал от невероятной боли. Одновременно из подворотни пополз запах горящего мяса.
— Совсем одурели! — воскликнул один из стражников. — Заигрались, понимаешь ли. Так ведь и дом спалить недолго!
Вдвоем с напарником они бросились в подворотню, чтобы пресечь беспорядки: могло сгореть имущество великой империи.
— Нучи! Нучи!
Крики горящей заживо девочки и звонкий заливистый смех…

XVIII. СНЫ И ВИДЕНИЯ

Когда Эрилл сердилась, ее глаза сверкали такими же яркими зелеными искрами, как и серьги из змеиного камня в ее ушах. Сейчас она рассердилась не на шутку.
— Ты просто законченный болван, Джарво! Я же тебя предупреждала — не суйся один на улицу! И вы на него поглядите: первое, что он сделал, оказавшись в городе, — нарвался на патруль.
Она действительно разозлилась. Разозлилась настолько, что назвала его настоящим именем, а это было очень рискованно в городе, где и стены имели уши.
— Да сколько же мне сидеть в этой норе! — не выдержав, огрызнулся Джарво. — Черт побери, я благодарен тебе за все, что ты для меня сделала, но сколько можно хорониться у тебя под кроватью, когда Эскетра изнывает, мучается в гареме этого дьявола!
Эрилл абсолютно не расчувствовалась, услышав эти слова.
— Знаешь что, мне было бы наплевать, если бы ты подставлял под топор только свою шею. Неужели ты не понимаешь, болван, что, схватив тебя, они выйдут и на нас? Вот тогда все мы вместе весело сыграем последнее представление в сезоне на крестах площади Юстиции.
Разумеется, все это Джарво продумал, но тем не менее решил рискнуть.
— Извини, Эрилл, — буркнул он, отступая перед ее гневом. — После того как ты рисковала из-за меня, я не могу, не имею права подвергать опасности тебя, Боури, твоих друзей. Но, черт возьми, не могу я сидеть сложа руки, зная, что Эскетра…
Эрилл от души выругалась. Она здорово сглупила, рассказав Джарво, что объект его «великой любви» жив, что Эскетра неплохо устроилась, нежась в мехах и шелках в покоях башни Пророка в крепости Седди. Но, судя по всему, Джарво несколько тронулся умом, узнав, что Сандотнери теперь мертвый город, груда голых развалин. Отчаявшись спасти королевство, он с упорством безумца строил планы освобождения Эскетры из застенков Ортеда. До поры до времени приступы такой активности были нечасты и сменялись долгими периодами черной меланхолии. Но в последнее время Джарво не на шутку разошелся, и его поведение стало внушать Эрилл серьезные опасения. Разумеется, абсолютно незнакомую ей женщину по имени Эскетра она возненавидела всей душой.
Вздохнув, Эрилл обратилась к Джарво, как к непослушному ребенку:
— Слушай, у меня есть кое-какие дела. Ты обещаешь мне, что не сунешься за пределы театрального двора, пока я не вернусь?
— Если принесешь мне сюда горшок, я и из фургона ни ногой.
Эрилл ушла не попрощавшись. Джарво даже не посмотрел ей вслед. Размышляя, он пришел к выводу, что не должен ощущать себя виноватым. В конце концов, Эрилл всего лишь бродячая актриса, девчонка со дна общества. Да, она рисковала, спасая его, но где ей, при ее-то происхождении, понять высокие чувства и порывы благородного рыцаря. Истинная любовь — разве способна она понять, что это такое? Впрочем, это не мешало Джарво испытывать к своей спасительнице и ее приятелям снисходительную благодарность, какую испытывает господин по отношению к верным и надежным слугам.
Снисходительная благодарность. Не больше. Ни в коем случае не больше. Иначе это уже будет оскорблением своего достоинства.
В памяти Джарво мало что сохранилось от опаленных лихорадкой дней. Он долго пролежал в фургончике Эрилл и Боури. Еще не зная, как зовут его спасительниц, он пил подносимые к его рту отвары, жевал какие-то листья, глотал порошки. Перед ним время от времени появлялось красивое лицо юной блондинки и, реже, обычно недовольное лицо темноволосой женщины постарше. Всем любопытным Эрилл поясняла, что раненый — ее жених Инсеймо, геройски сражавшийся под Меритавано. Обычно расспросы на этом заканчивались. Много, очень много было в Империи Сатаки таких изуродованных войной солдат.
Не сразу, не в один день Джарво стал понимать, где он, с кем и что с ним происходит. Пытка отчаянием, когда он наконец осознал и понял все, оказалась страшнее всех мучений лихорадки и кошмарных бредовых видений.
Джарво восстановил в памяти битву, момент, когда понял, что проиграл, и дал сигнал к отступлению, пытаясь спасти хоть остатки своей армии. Потом — бешеная скачка прочь от догоняющих кавалеристов Кейна. Затем — безумный рывок по неразведанному зеленому лугу, на поверку оказавшемуся топким болотом. Верный конь Джарво провалился в разверзшуюся под его копытами трясину, и всадник, перелетев через голову скакуна, тоже рухнул в засасывающую грязь. В своих тяжелых доспехах он был обречен. Зловонная болотная жижа стала наполнять стальной панцирь, просачиваясь сквозь суставные сочленения и заливая шлем через щели забрала. Джарво основательно нахлебался мутной воды и, задыхаясь, уже почти потерял сознание…
Невидимые руки резко выдернули его из трясины. Торопливые пальцы расстегнули крепления шлема и сняли с головы Джарво маску демона. Верные присяге, всадники легкой кавалерии, сняв с себя кольчуги и шлемы, вернулись на болото, чтобы под стрелами противника попытаться спасти командира. Вытащить Джарво из стального гроба им удалось. Но с каждой секундой их становилось все меньше. Было ясно, что Кейн пустит свою конницу в обход болота и перекроет им выход. Кто-то из оказавшихся в ловушке воинов Сандотнери решил рискнуть и, не веря страшным рассказам о сатакийцах, сдался в плен солдатам Кейна. Кто-то погиб, получив стрелу в спину; кто-то утонул, оступившись и провалившись в зыбкую трясину. Остальных разметал по топким кочкам бой с пехотой Кейна.
Джарво, поняв, что болото будет окружено и прочесано вдоль и поперек, решил воспользоваться единственным оставшимся у него шансом. Словно саламандра, он то полз в грязи, то пускался вплавь, двигаясь по течению ручья. Ему повезло: в какой-то момент он понял, что сумел проползти между окружившими болото кавалеристами и еще не добравшейся до дальнего берега пехотой. Затаившись в густой траве, Джарво слушал, как вскрикивают добиваемые, застрявшие в грязи всадники, как издают последние стоны те, кого трясина поглотила раньше, чем их настиг кинжал сатакийца. Доносились до него и радостные возгласы победителей. Джарво ждал. Безоружный, он понимал, что лишь яростный рывок навстречу противнику может гарантировать ему быструю смерть от клинка, а не долгие мучения и позор плена. Каждую минуту его могли обнаружить.
Наконец над Меритавано опустилась ночь, накрывшая и саванну, и болото, живых и мертвых, победителей и побежденных.
Дальнейшие скитания в бреду лихорадки Джарво помнил не лучше, чем первые дни пребывания в фургончике Эрилл. Болезнь истощала его силы. Он куда-то брел, полз, карабкался. Гнилая малярийная вода не утоляла вызванную лихорадкой жажду. В пищу шли сырые змеи, лягушки, тритоны — то, что он был в состоянии поймать. Кожа разрывалась от зуда: мириады укусов насекомых покрывали его тело. Однажды прямо перед лицом Джарво оказалась греющаяся на солнце кобра. Ее укус мог бы стать избавлением от мучений, но Джарво, поколебавшись мгновение, отдернул уже протянутую к змее руку, поднял с земли камень, убил ядовитую тварь и съел ее.
Джарво резонно полагал, что лихорадка и страшная усталость помутили его рассудок в дни странствий по саванне. Скрывшись от непосредственной погони, первые дни он твердил себе сквозь кровавую пелену перед глазами и гул в ушах, что ему нужно вернуться в Сандотнери. Усилием воли он логически обосновал сам себе, что это невозможно. Кейн наверняка осадил город, обложив его плотным кольцом. К тому же что-то настойчиво подсказывало Джарво, что довольно быстро Сандотнери падет, не выдержав осады и штурма армии сатакийцев.
Другая мысль овладела слабеющим сознанием генерала разбитой армии. Он решил пробраться в Ингольди, чтобы найти там Кейна и убить его. Почему-то Ортед Ак-Седди появлялся в его мстительных планах лишь как побочный персонаж. Последняя четкая мысль, которая осталась в памяти Джарво, касалась одного: не попасть в плен, ни в коем случае не оказаться в лапах Кейна живым. Что было потом, как перед его глазами вместо травы и неба оказались парусиновая обтяжка фургона и лицо светловолосой девушки, — этого Джарво вспомнить уже не мог.
Ослабевший от голода и болезни, обросший бородой, со сбившимися в колтуны волосами, Джарво представлял собой весьма неприглядное зрелище. Впрочем, когда он пришел наконец в себя, ему было не до своего внешнего вида. Как только Эрилл сообщила ему о печальной участи Сандотнери, он снова впал в близкое к забытью состояние. Зачем судьба пощадила его, повторял он про себя. Навязчивые мысли о мести вновь овладели его разумом.
Когда ему, едва понимающему, что происходит вокруг, Эрилл и Боури рассказали о том, что Эскетра жива, Джарво почувствовал: в его жизни появился смысл. Он стал строить планы освобождения своей возлюбленной. Для этого требовалось добраться до Ингольди и не быть при этом схваченным воинами Сатаки.
Больше всего Джарво боялся узнать, что Эскетра погибла. Остаться без цели в жизни значило снова погрузиться в бессмысленное существование, близкое к смерти если не тела, то разума. Да, Эскетра предала его, но он мог простить ее, он уже простил. Он верил, что она вновь отдаст ему свое сердце, вновь одарит его своей любовью. Когда он спасет ее, вырвет из лап страшного чудовища — Пророка Ортеда, она будет навеки принадлежать ему одному. Их мир был разрушен. Но любовь станет первым камнем в основании нового мира.
В мыслях Джарво возникали одна за другой картины. Вот он штурмует Ингольди с тайно собранной армией, вот он поднимает восстание в городе, вот на глазах изумленной Эскетры он рубит на куски поверженного Ортеда. Впрочем, возможен и другой вариант: победив в эпохальном поединке ненавистного Кейна, он сохраняет презренно молящему о пощаде противнику жизнь в обмен на клятву отпустить принцессу.
Все эти бесчисленные вариации на тему успешного спасения Эскетры и попутной расправы над Кейном и Ортедом он вываливал на голову терпеливо слушающей Эрилл. То ли ее участие помогло, то ли травки, завариваемые Боури, но так или иначе если не разум, то физические силы к Джарво вернулись. Время шло. Пора было возвращаться в Шапели, чтобы не рисковать попасть в списки инучири. Патрули так и сновали по саванне, ставшей оживленной дорогой, связывающей столицу Империи Сатаки с армией Кейна, углубляющейся все дальше в Южные Королевства. Изначально Эрилл планировала поставить Джарво на ноги и помочь ему бежать при первом же удобном случае. Дальше судьбе следовало решить, позволить ли ему еще раз собрать армию и выйти на тропу войны против Кейна и Ортеда. Но постепенно в ней росло желание оставить Джарво подольше рядом с собой. Поэтому ее протестам по поводу его сумасбродного решения ехать в Ингольди недоставало убедительности.
В конце концов, все считали Джарво утопленником, бесследно исчезнувшим в болоте у Меритавано. А если кто-то и продолжал подозревать, что генерал армии Сандотнери жив, то последним местом, где его стали бы искать, была столица Империи. В общем, Джарво решил пробираться в Ингольди — в фургончике Эрилл или каким-либо другим способом.
Эрилл рискнула провезти его с собой. Она уверяла Джарво, что без нее он пропадет. Тот только смеялся над ее страхами. Сдерживая накапливающееся раздражение, Эрилл объясняла ему, что его ждет в столице Империи Сатаки. Джарво вновь смеялся. Как это часто бывает в жизни, насмешку рождало незнание.
Фургончик странствующих артистов с раненым воякой-ветераном Священной войны не вызвал особых подозрений даже в Шапели. Эрилл делала все возможное, чтобы ни малейших сомнений не возникло в головах бдительных и мнительных воинов Сатаки. Ибо они в своем рвении слишком быстро переходили черту между первым намеком на подозрение и окончательным обвинением, обрекавшим несчастного на самый суровый приговор.
Эрилл разработала легенду для Джарво. Став Инсеймо, он превратился в солдата сатакийской армии, тяжело раненного при штурме Эмпеоласа. Освобожденный по состоянию здоровья от дальнейшей службы, он все же добровольно присоединился к толпе, брошенной Пророком на штурм осажденного Сандотнери. На обратном пути старые раны дали о себе знать, солдат подхватил лихорадку и погиб бы в саванне, если бы не верная служительница Сатаки, которая почла за честь помочь героически сражавшемуся за Черного Бога солдату, а узнав о его верной службе Пророку побольше, полюбила его всем сердцем.
Выслушав эту ахинею, Джарво начал иронизировать, но Боури довольно быстро втолковала ему, что во владениях Пророка простые человеческие порывы, лишенные необходимой идеологической окраски, вызывали лишь дополнительные подозрения.
Зазубрив всю эту китайскую грамоту, Джарво под руководством Эрилл занялся корректировкой своего произношения. Довольно быстро ему удалось избавиться от южного акцента настолько, чтобы сойти за жителя одного из пограничных с саванной городков на окраине Шапели.
Джарво всегда был чисто выбрит — Инсеймо же зарос черной бородой. Джарво всегда был опрятно причесан — спутанные волосы стояли дыбом на голове Инсеймо. Джарво носил повязку на левом глазу — свое изуродованное лицо Инсеймо демонстрировал всем желающим. На этом особенно настаивала Эрилл.
— Дай людям возможность поглазеть на твою рану, — говорила она, — и они тут же забудут обо всех остальных чертах, напоминающих Джарво.
Кремы и тональный грим изменили цвет лица. Незаметно подтягивающая щеку полоска резины придала совершенно иную конфигурацию шраму, словно перетянув его на правую часть лица. Плотный слой воскового грима давал понять, что изуродованный человек пытается прикрыть от постороннего взгляда свое уродство. Этот же грим помогал скрыть восковую нашлепку, легко превратившую прямой благородный нос Джарво в заострившийся хищный клюв.
Подумывала Эрилл и о более сложном гриме: каучуковые прокладки под щеками изменяют форму лица, серебряные вставки делают нос вздернутым, специальные серьги меняют форму ушей… Поразмыслив, она решила отказаться от всего этого. Такой грим нелегко было накладывать и еще труднее постоянно носить. При досмотре полицией, не говоря уже о тщательном обыске, этот обман обнаружился бы. В общем, решено было ограничиться тем гримом, который можно было бы не менять неделями. Обнаружит кто-нибудь эту маску на лице театрального рабочего — у него всегда есть убедительный довод: желание скрыть уродство. Шанс, что Джарво кто-нибудь узнает, был ничтожен. Слишком мало осталось в живых тех, кто знал его в лицо. А изуродованных, искалеченных войной солдат в Ингольди сшивалось немало.
Что касается работы, ее для Джарво удалось найти сравнительно легко. Вернувшись в столицу Шапели, Эрилл и Боури обратились в Театральную Гильдию, где их уже знали, и писари определили их в Центральную труппу города. Театр переживал неплохие времена Империи постоянно требовались новые патриотические зрелища, прославлявшие воинов Сатаки, Меч Сатаки под командой Кейна, Пророка Ортеда и предвещавшие приход Новой Эры. Постановки были масштабными, с огромным количеством декораций, реквизита и спецэффектов. Для здоровяка Инсеймо работы за сценой было хоть отбавляй.
Джарво проводил дни и ночи в мыслях об Эскетре. Чувство собственного бессилия он пытался заглушить, собирая сведения о системе обороны Ингольди, о подступах к Седди, о структуре управления городом и войсками Пророка. Такие сведения оказали бы неоценимую услугу любой неприятельской армии, но для Джарво они означали лишь возможные пути для осуществления его цели — вызволения Эскетры.
Его миссия оказалась куда труднее, чем он легкомысленно полагал поначалу. Столица империи жила в атмосфере подозрительности и страха. То, что ускользало от бдительного ока Стражей Сатаки, немедленно сообщалось им не менее бдительными гражданами, желающими подтвердить свою лояльность властям и получить полагающееся за донос вознаграждение. В Седди не пускали никого, кроме особо приближенных к властям. Круглосуточно крепость охранялась весьма толково расставленными многочисленными часовыми. Помимо жрецов Сатаки, видимо, лишь несчастные пленники и арестанты, под конвоем проходившие за стены Седди, знали, хотя бы частично, что происходит в ее подвалах и казематах. Проблема была лишь в том, что никто из приведенных в цитадель не возвращался оттуда живым.
Саму Эскетру Джарво так и не видел; лишь по обрывочным слухам можно было предположить, что любимая наложница Пророка еще жива. Каких только планов не строил Джарво, чтобы связаться с нею. Перебрав все возможные варианты с подкопами или перекупленными слугами, он даже стал подумывать о том, чтобы, поставив на карту все, прикинуться жрецом. Никто толком не знал, как эта черная братия пополняла свои ряды.
Когда в новой постановке Инсеймо предложили сыграть роль Джарво, он протестовал ровно столько, сколько было необходимо, чтобы не возбудить подозрений. Для Джарво эта роль стала возможностью хоть как-то разрядить сжимающее его напряжение. Он ощущал себя как мальчишка, храбро строящий рожи… спине учителя.
Так шел месяц за месяцем. Джарво уже перестали шокировать размышления о лихих поворотах судьбы, забросившей его — генерала армии Сандотнери, потерпевшего поражение, едва выжившего после проигранной битвы, выхоженного какой-то девчонкой, чуть ли не подростком, — в самое логово противника, под стены Седди, к тому же в образе шута, исполняющего на потеху врагу роль самого себя. А в это время Кейн продолжал разорять города Южных Королевств, Ортед набивал свои палаты награбленными сокровищами, обагренными кровью, и томилась в гаремной башне Эскетра.
Из очередного приступа черной меланхолии Джарво был выведен появившейся в фургончике Эрилл. Девушка казалась явно взволнованной.
— Что случилось? — спросил он.
— Боюсь, у нас будут неприятности. Я только что была у начальства…
— Неприятности с цензурой? — Джарво понимал, что это было бы весьма неприятно и опасно.
— Уж лучше бы так. — Ответ Эрилл поставил его в тупик. — Дело не в этом. Получена разнарядка на огромное количество представлений новой пьесы. Спектакль очень понравился цензорам, и теперь из Седди получено распоряжение: каждый правоверный житель Ингольди должен посмотреть его. Лучше — дважды.
— Так в чем проблема-то?
— А в том, что мы оказались слишком хороши, чем и привлекли к себе ненужное внимание властей. И вот получите, господа актеры: представление должно быть сыграно перед Пророком и его гостями в крепости Седди. Джарво даже не поверил своим ушам:
— Правда?! Вот это здорово! Наконец-то! Я и мечтать не мог о такой удаче! Проникнуть в Седди законным способом, увидеть Эскетру, переброситься с ней парой фраз и, может быть, даже…
— Не кипятись, дослушай, — оборвала его Эрилл. — Спектакль состоится в честь побед Кейна в день его возвращения из похода.

XIX. НАКАНУНЕ БОЛЬШОГО СПЕКТАКЛЯ

Отработанным движением Боури извлекла из шкатулки колоду карт и выложила их перед Эрилл.
— Давай-ка еще раз попробуем. Эрилл покачала головой:
— Два раза пробовали. Хватит, черт побери! Оставь меня в покое.
Не меняя выражения лица, лишь опустив беспокойные глаза, Боури повторила:
— Давай еще раз.
— Пошла ты… Даже не удосужилась рассказать мне, что там было в прошлый раз.
Эрилл вновь потянулась к огниву, чтобы раскурить потухшую трубку.
— Что-то никак не читаются карты сегодня, — промямлила Боури.
— Просто ничего хорошего нам не светит, а пугать меня ты не хочешь. Оттого, что мы погадаем еще раз, моя судьба не изменится.
— Я ведь могла и ошибаться.
— Тогда тем более катись отсюда. Еще мне не хватало тратить время на какую-то шарлатанку.
— Ну пожалуйста. Последний раз. Эрилл вынула из веера три карты, рука ее против воли дрогнула.
И к Джарво в тот вечер вернулась уже подзабытая дрожь в руках. Усилием воли он попытался подавить ее, шепча:
— Нет, только не сегодня. Нет!
Все внутри него словно заледенело. При этом по спине и лицу текли струйки пота. Сомнений не было: к Джарво возвращалась лихорадка. Стальной обруч начал сдавливать голову, неподъемная тяжесть навалилась на грудь…
Только бы Эрилл не заметила. Она и так сделала все возможное, чтобы убедить Джарво отказаться от участия в спектакле в стенах Седди. Приступ лихорадки был бы для нее достаточным предлогом сообщить режиссеру о необходимости замены и одновременно вполне убедительным доводом, чтобы усыпить возможные подозрения цензоров и Стражей Сатаки.
Джарво боролся. Боролся всем телом, всей волей. У него еще есть несколько часов. Быть может, лихорадку удастся унять. В конце концов, на сцене ему предстоит провести лишь несколько минут. А в остальное время… Нет, сегодня он просто обязан оказаться в Седди, найти Эскетру, и тогда…
Вынув из кармана очередную порцию черного порошка, остававшегося у него со времени болезни, Джарво всыпал его себе в рот и запил парой глотков воды. Обычно снадобья Боури помогали ему безотказно…

Ортед Ак-Седди высыпал на ноготь большого пальца, щепотку порошка из измельченных листьев коки и шумно вдохнул. Горечь обожгла ему нос и горло, но по телу побежали знакомые волны наркотического тепла. Приободрившись, он потер руками лицо и посмотрел на спящую мертвым сном обнаженную Эскетру. В его взгляде не было страсти или вожделения. Скорее это был взгляд насытившегося обжоры, обозревающего живописную груду объедков и грязной посуды.
Набросив шелковый халат, Ортед подошел к окну и распахнул плотные занавеси. Солнечный свет хлынул в комнату, однако ни намека на тень не образовалось на полу за спиной Пророка.
Судя по солнцу, поддень давно уже миновал. Неудивительно, если учесть, что лишь на рассвете, закончив пир, бал и переговоры с Кейном, Ортед вызвал к себе в покои Эскетру. Генерал, пожелав им спокойной ночи, откланялся и направился в лагерь армии, разбитый у стен города.
Вспомнив о Кейне, Ортед обратил внимание и на дымы лагерных костров, поднимающиеся над стенами Ингольди. Тысячи костров, тысячи дымных столбов. Армия Кейна вернулась в столицу, пригнав впереди себя неисчислимую толпу неофитов, желающих посвятить свою жизнь служению Сатаки. Бесконечная цепочка телег с трофеями и добычей втягивалась во двор крепости. Ортед усмехнулся: если бы не военные расходы, Седди уже была бы похоронена под грудами захваченного добра. И если бы не война, перемалывавшая людей десятками тысяч, — столица Империи давно задохнулась бы от избытка населения.
Итак, сегодня вечером большой пир в честь очередных побед Похода Черного Креста. В честь генерала Кейна, если смотреть на вещи трезво.
Ортед нахмурился. Зачем, зачем Кейн вернулся в Шапели? Шпионы докладывали, что в стране появились люди, распространяющие домыслы о том, что Кейн мог бы управлять Империей не хуже, чем он командовал армией.
Еще одна щепотка кокаина. Новые мысли… Кейн верно служил Ортеду… до сих пор. Оба они понимали, что ведут каждый свою игру. Никто не хотел проигрывать или уступать. Но — Ортед ухмыльнулся — его преимущество было в том, что правила диктовал он. А Кейн… Что ж, генерал еще пожалеет, что посмел мысленно поставить себя выше Пророка или хотя бы вровень с ним.
Убрав табакерку, Ортед поднял с мраморного столика золотой кубок с вином.

Отставив кубок, Кейн, облизнув губы, тряхнул золотой стаканчик и метнул кости. Желто-белые кубики из слонового бивня покатились по столу, сверкая золочеными уголками и рубиновыми точками-очками.
Его партнером по игре был полковник Алайн — верный друг, надежный заместитель и доверенное лицо. Алайн почесал бороду, решая, какую делать ставку. Третьим присутствующим в шатре генерала был один из тайных агентов Кейна — Дольнес.
— Что-нибудь еще выяснил? — спросил его Кейн. Дольнес, оторвав взгляд от стола с кубиками, пожал плечами:
— Вроде бы… больше ничего.
Дождавшись хода Алайна, Кейн снова спросил: — Но ты хоть уверен, что это она?
— Уверен, насколько в этом можно быть уверенным. Вы же понимаете, в каких условиях здесь приходится работать. Любую информацию зубами выгрызаешь. Никто ничего не записывает, живых свидетелей чего бы то ни было днем с огнем не найдешь. Приходится искать тех немногих, кто может знать, из них выбирать тех, кто мог бы вспомнить, а из них — того единственного, кто сподобился бы раскрыть рот. Задавать вопросы в этом городе — дело такое же безопасное, как мишенью для стрелков работать.
— Я в курсе всех этих трудностей, — холодно заметил Кейн. — Именно поэтому я так хорошо тебе и плачу. — Помолчав, генерал добавил: — За результаты работы.
Шпион вздохнул:
— Она — та, которая вам нужна. Я выяснил это настолько, насколько это возможно сделать, не спрашивая ее саму.
Вновь в шатре воцарилось молчание, прерываемое лишь стуком костей да комментариями игроков.
Неожиданно Кейн вновь обратился к шпиону:
— Ты можешь быстро разыскать девчонку, если это потребуется?
— Так точно, господин генерал. При условии, что на нее раньше не наложат лапы Стражи Сатаки.
— Ясно. Тогда слушай внимательно: она должна быть доставлена ко мне сегодня ночью. Понял? Сегодня же! Полковник Алайн распорядится выделить тебе нужное количество людей в группу поддержки.
Дольнес молча кивнул. Офицеры вновь занялись игрой.

XX. ГУБЫ АЛЫЕ КАК КРОВЬ

Заказанное представление «Непобедимого марша Меча Сатаки» было большим успехом для театра и огромной удачей для Джарво. Разумеется, если бы не личное желание Ортеда посмотреть спектакль, жрецы ни за что не разрешили бы осквернять священные стены Седди мирским балаганом.
В одном из углов самого большого зала крепости были спешно возведены подмостки. Столы для пирующей публики выстроили вокруг сцены амфитеатром. Дармовые еда и выпивка были обещаны и актерам, поэтому в крепость поспешили проникнуть все, кто сумел хоть как-то оправдать свое присутствие в труппе.
Сам спектакль представлял собой мешанину из патетических монологов, торжественных завываний хора и шумных батальных сцен. Все это сопровождалось сменой множества декораций, шумовыми и световыми эффектами. В общем — типичное, сделанное под идеологический заказ помпезное зрелище, в которое ни актеры, ни режиссер не вложили ни капли души. Зрители, впрочем, этого не замечали и встречали каждую смену декораций, каждую новую сцену восторженными криками, свистом и аплодисментами.
Актеры были густо намазаны гримом и наряжены в театральные доспехи из папье-маше. Кукольные лошади прицеплялись к поясам «кавалеристов». Порой на сцене одновременно размахивали деревянными мечами больше полусотни человек.
Главным персонажем пьесы, разумеется, был Ортед Ак-Седди. Актер, исполнявший роль Пророка, был наряжен в черный шелк, постоянно выдавал патетические монологи и то и дело устремлялся в бой во главе войска правоверных сатакийцев. И все равно публика предпочитала Кейна. Актер, наряженный в слишком большие доспехи, крушил на своем пути всех и вся, время от времени бросая в зал веские замечания и остроумные реплики.
Роль Джарво, исполняемая неким Инсеймо, вполне вписывалась в общий антураж. Генерал армии Сандотнери был представлен кровожадным (по отношению к беззащитным женщинам, детям и старикам — сатакийцам), но вместе с тем трусливым, тупым и самодовольным ублюдком. В дополнение ко всему Инсеймо выходил на сцену на «шпильках» — каблуки якобы должны были добавить Джарво роста — и говорил потешным писклявым голоском. Публика ревела от восторга.
Последний эпизод, в котором участвовал Инсеймо, заканчивался примерно за час до финала пьесы. Спустившись под сцену, Джарво сбросил с себя дурацкий клоунский наряд, слушая, как трещат доски под марширующими актерами, распевающими на сцене «Меч Сатаки разит неверных». Теоретически Джарво должен был помогать в смене декораций и участвовать в массовых батальных сценах уже в качестве статиста, но сегодня за сценой собралась вся труппа, и он понимал, что на этот раз здесь вполне обойдутся без него.
По замыслу организаторов вечеринки, все гости были в масках, скрывавших верхнюю половину лица, чтобы ни в коем случае не мешать еде. Джарво вынул из ящика гримерной припасенную заранее маску — эдакую карикатуру, шарж на самого себя…
После спектакля по программе шли акробаты, танцовщики, а затем общие танцы. Актерам было дозволено присутствовать на пиру. В такой суматохе никто не стал бы обращать внимания на клоуна, обыгрывающего собственное уродство, напоминающее раны Джарво. Вот только Кейн… Нет, он давно занес Джарво в списки погибших и уж точно не заподозрил бы его в такой глупости — оказаться в Ингольди, да еще и в крепости Пророка.
Нет, удача явно была сегодня на стороне Джарво. Не узнанный, он отыграл спектакль и теперь жаждал только одного — отыскать Эскетру. А потом… потом они найдут способ бежать, скрыться из города. В этой пьяной суматохе, в грозящем затянуться до утра празднике все было возможно.
Джарво взял с подноса слуги кубок с вином и огляделся. В огромном зале за столами расположилось несколько сотен гостей — офицеров Меча Сатаки и Стражей Сатаки, командиров пехотных полков и важных придворных. Особняком восседали пришедшие на пир, но остающиеся мрачно-серьезными жрецы Сатаки в неизменных черных балахонах. Вдоль стен были расставлены длинные столы, за которыми стоя пировали менее именитые приглашенные. По залу во все стороны сновали слуги, шатались от стола к столу подвыпившие гости. Стражники ледяными взорами наблюдали за происходящим. Несомненно, были в толпе и шпионы.
Прислонившись спиной к одной из колонн, Джарво словно невзначай разглядывал центральный стол, поднятый на небольшой помост. В центре стола восседал Ортед Ак-Седди в маске из черного бархата. По его правую руку находился Кейн, которого трудно было не узнать, несмотря на маску из львиной шкуры. Было видно, что оба они сильно напряжены, а их разговор вряд ли напоминает веселую и беззаботную застольную беседу. Не обращая внимания на то, что происходит на сцене, Ортед и Кейн спорили о чем-то.
А по левую руку Пророка… — Тут кровь Джарво словно закипела: маска, изображающая коршуна, не могла скрыть гордого, надменного лица Эскетры.
Ярость Кейна была скрыта под двойной маской — из львиной шкуры и из вежливости. Генерал жаждал получить прямые ответы на свои вопросы. Пророк же явно не стремился раскрывать карты. Не выдержав, Кейн в открытую рявкнул:
— Продолжать продвижение на юг — первостатейная глупость!
— Это почему же, генерал? — удивленно вскинул брови Ортед. — Мы одерживаем победу за победой. Следует продолжить их славную череду.
— Но мы и несем потери в каждом бою. Мне нужны люди, лошади, оружие…
— Я посылаю вам тысячи и тысячи солдат в подкрепление!
— А мне нужно больше! Ведь в каждом захваченном городе, в каждом форте я должен оставить гарнизон, чтобы не потерять линии связи со столицей Империи. Черт побери, я ведь углубился в Южную Саванну на тысячу миль!
— И вы вполне в состоянии пройти еще тысячу, — резко заметил Ортед.
— Пойми ты, для армии это расстояние — не просто линия на карте. И не красивый маневр на парадной площади. Это недели и месяцы пути, долгие дни в седле, это поиски воды, продовольствия и фуража, потому что с каждым новым броском на юг линии доставки становятся все менее надежными. Не забывай, мы ведь продвигаемся вперед по враждебной нам территории.
— Это и есть Великий Поход, Кейн, а не какой-нибудь лихой налет на соседа. Если ты не можешь справиться с какими-то трудностями, что ж, найдем другого командира.
— Чтоб одолеть трудности, мне нужно больше кавалерии, нужно время, чтобы обучить ее, и время, чтобы укрепиться на захваченной территории.
— Я распоряжусь, чтобы тебе выслали все необходимое, — коротко ответил Ортед.
Кейн чертыхнулся и приложился к кубку. Несколько дней Пророк избегал встречи с ним один на один. Пришлось заводить разговор прямо на пиру.
— Мне все же многое непонятно в твоей стратегии, Ортед. Ингольди и так уже перенаселен сверх всякой меры. А ты требуешь гнать сюда толпы новообращенных сатакийцев. Еще немного — и они не поместятся в городе.
— Воздвигнем новые стены, — бросил Ортед.
— У тебя получится самый большой город из когда-либо существовавших на земле. Ради чего? Всем этим людям нужно есть, им требуется крыша над головой.
— Это дети Сатаки. Достаточно того, что они живут по соседству с храмом их бога.
Кейн внимательно всматривался в своего собеседника. Нет, за всем бахвальством и самоуверенностью Ортеда проскальзывала какая-то безупречная, тщательно скрываемая логика.
— Не лучше ли будет после того, как неофитов испытают на верность и воспитают в подобающем духе, заселить ими — правоверными сатакийцами — захваченные города? Тогда за нашей армией останется надежный тыл, а не враждебная территория. Ведь рассеянные по саванне остатки армий Южных Королевств могут объединиться, начать набеги на гарнизоны и транспортные обозы…
— Тогда ты, мой дорогой, и позаботишься о том, чтобы этого не случилось, — предупредил Ортед. — Мои приказы не обсуждаются. Я не собираюсь ждать, пока до тебя дойдет их смысл. Выполняй их или…
Пророк даже не удосужился объяснить, что ждет Кейна в противном случае.
Подошел к финалу спектакль — зрители встретили его долгой овацией. Настал черед акробатов. Закончилось и их выступление. В перерыве Ортед во всеуслышание поднял тост за Кейна — великого полководца, командующего победоносной армией Сатаки. В ответ Кейн поспешно отрекся от каких-либо своих заслуг и поблагодарил мудрого Пророка за руководство Великим Походом Черного Креста. Оба тоста были встречены бурей аплодисментов. Затем один из жрецов воздал должное покровителю всех присутствующих — всемогущему Сатаки. Отгремел рев восторженных голосов, славящих Черного Бога, и праздник закрутился с новой силой.
В течение всего этого времени Джарво решал мучительную дилемму. С одной стороны, попробуй он сейчас броситься в самоубийственную атаку — и мир, вполне возможно, был бы освобожден от двух тиранов: Кейна и Ортеда. Но с другой — Эскетры ему уже не видать.
Он выбрал Эскетру.
Скрытая за перьями и острым клювом маски, она надменно восседала на главном помосте, равнодушно оглядывая зал и хищно впиваясь острыми зубками в поданную слугами дичь.
Джарво понял, что, стоя все время неподвижно в одной точке, он привлечет к себе излишнее внимание. Пир переходил в ту стадию общего опьянения, за которой уже следуют самая вульгарная попойка и дебош. Покинув свои места, гости разбрелись по залу, сбиваясь в небольшие группки и шумные компании.
Открылись двери в соседний — танцевальный — зал, откуда донеслись звуки зажигательной мелодии. Большая часть гостей, в первую очередь дамы, перебралась туда. В главном зале остались в основном те, кого больше привлекали эль и вино. В одном из углов зала уже звучал нестройный хор кавалерийских офицеров, выводивший, безжалостно фальшивя, «Они бесстрашно шли навстречу смерти».
Кейн остался со своими офицерами, Ортед удалился под ручку с какой-то блондинкой в маске осьминога. Эскетру же сопроводил в танцевальный зал один из офицеров Стражей Сатаки. За этой парочкой осторожно проследовал и Джарво.
Не один час он промучился, находясь так близко от Эскетры и не решаясь приблизиться к ней. Ему, наряженному шутом, приходилось изображать веселье, отвечая на пьяные шутки других одетых в карнавальные костюмы гостей. Про себя же Джарво гадал, сколько из присутствующих на балу женщин — такие же пленницы и наложницы Ортеда, как и его возлюбленная.
Вид Эскетры, одетой в длинную, до пят, серую юбку с серебристой вышивкой и короткую жилетку из такого же материала оканчивающуюся прямо под грудью девушки, мучил несчастного Джарво. Он содрогался каждый раз, когда очередной кавалер касался ее обнаженных рук или опускал в танце ладонь на ее спину. Ничего, успокаивал он себя, если судьбе будет угодно — сегодня же ночью Эскетра вновь обретет свободу, навсегда распрощается со своими мучителями.
Джарво не решался присоединиться к Эскетре. Ее испуг или радость от неожиданной встречи могли погубить их. Джарво ждал.
Наконец его терпение было вознаграждено. Ночь подходила к концу. Многие гости разошлись по домам. Поутихли бравые песни в зале. Кое-кто захрапел прямо за столом, уткнувшись носом в тарелку. Пары из танцевального зала торопились уединиться в укромных уголках крепости. Слуги будили и приводили в чувство захмелевших господ.
Эскетра, освободившись из объятий последнего партнера по танцам, не слишком твердым шагом вышла из зала в коридор, уходящий в глубь крепости. Джарво направился вслед за ней.
Подождав, когда вокруг не будет никого из гостей, он негромко окликнул ее:
— Эскетра.
Она направлялась к лестнице, ведущей на верхние этажи здания. Услышав свое имя, девушка резко обернулась. Ее губы были красны как кровь, лицо — бледно под слоем пудры. Под маской было трудно угадать его выражение. Но в голосе Эскетры прозвучала неожиданная для Джарво злость.
— В чем дело?
— Эскетра! — громко повторил он, бросаясь к ней.
— Что вам от меня нужно? — Ее глаза излучали ледяной холод.
— Эскетра, неужели ты не узнаешь меня?
— Узнаю. Вы, любезный, не кто иной, как пьяный болван! И, позволю себе заметить, ваш грим на редкость безвкусен.
— Грим?
— Да, болван. Если хочешь говорить со мной, сними эту идиотскую маску, а лучше — отправляйся назад, к своей винной бочке.
Джарво растерялся, не зная, что сказать.
Эскетра ловким движением сорвала с него маску.
— Эскетра, — повторил он, вновь делая шаг ей навстречу.
— Ах ты, скотина! Шутить надо мной вздумал! Сколько еще на тебе этих кретинских масок?
— Для тебя, Эскетра, на мне нет маски.
— Нет! — завизжала она, но тут же сама зажала себе рот ладонью. — Нет, нет, — уже шепотом повторила она.
— Я пришел, чтобы увести тебя отсюда, Эскетра.
— Ты мертв, Джарво. Мертв! Джарво наконец сумел рассмеяться:
— Кейн ошибся, любимая. Серьезно ошибся. Нет, я выжил в той битве, выжил, скитаясь по саванне, мучимый лихорадкой. Меня подобрали и выходили два друга, они спрятали меня, помогли устроиться здесь, в Ингольди. Уже много недель я живу с ними на задворках театра, вынашивая планы твоего спасения.
Приблизившись к Эскетре вплотную, Джарво не почувствовал ответного движения ее тела. Она вздрогнула, как будто к ней прикоснулось что-то чужое.
— Спасти меня? — переспросила она шепотом.
— Да, любимая! — Джарво огляделся, но в коридоре, кроме них, по-прежнему никого нет было. — Спасти, вызволить тебя. Сегодня лучшая ночь для этого. Половина крепости спит, половина — пьяна. Толпы гостей расходятся по домам. Переоденешься — и стража не станет присматриваться к тебе. Если повезет, то у нас будет несколько часов, чтобы оторваться от преследователей, до тех пор пока тебя не хватятся.
Эскетра как-то странно, словно все еще не веря своим глазам и ушам, кивнула:
— Ну да… Конечно, ты пришел, чтобы спасти меня…
— Да, ты снова будешь свободна!
Джарво в этот момент нисколько не сомневался в успехе. Выбраться из Седди казалось ему абсолютно реальным. Покинуть Ингольди — немногим труднее. А как добраться до границ Шапели, уехать из Империи Ортеда — мысли об этом он отложил на потом.
— Да-да, конечно, — оживившись, явно вырвавшись из оцепенения, затараторила Эскетра. — Ты прав, мне понадобится другая одежда, другая маска… Так, подожди меня здесь. Мои покои недалеко. Я переоденусь и мигом вернусь. Только никуда не уходи.
— Я пойду с тобой.
— Не вздумай! Это слишком опасно. Если тебя увидят рядом со мной, это вызовет подозрения. Оставайся здесь, только никуда не уходи.
— Но если…
— Делай, что я говорю. Мне лучше знать, как вести себя в крепости. Нельзя упустить наш единственный шанс.
— Хорошо, я жду. Но быстро!
— Я бегом, — пообещала она, посылая ему воздушный поцелуй. — Подожди. Подожди совсем немного.
Джарво прошелся взад-вперед по коридору. Никто из гостей сюда не совался, а значит, и его появление в этом месте могло показаться охране подозрительным. Чертыхнувшись про себя, Джарво поискал глазами место, где можно было бы спрятаться.
Да где же она?! Сколько можно собираться! Или… или же что-то задержало ее. Что-то или кто-то…
Словно молнией пронзила мозг Джарво мысль об Ортеде, поджидающем Эскетру в ее комнате, притягивающем несчастную к своей потной груди, вцепляющемся ей в волосы… Этот негодяй сейчас, быть может, надругается над ней, а он стоит здесь как дурак и ждет неизвестно чего.
Не помня себя, Джарво взбежал по лестнице. С площадки веером расходилось несколько коридоров. Куда она ушла? Куда бежать? Где она ждет его помощи?
Джарво тихо выругался. Он понятия не имел о планировке внутренних покоев Седди. Пойти наугад — значит подвергнуть себя и Эскетру смертельной опасности, упустить момент, когда она вернется. Но и стоять здесь — выше его сил. Джарво решил рискнуть, но рискнуть умеренно: он свернул в один из коридоров, рассчитывая пройти вперед лишь немного — пока в его поле зрения будет оставаться лестничная площадка.
Несколько шагов — и Джарво замер. Из-за поворота коридора до него донеслось знакомое позвякивание кольчуг стражников!
Все потеряно! Убежать нет времени, а появление чужака в этой части крепости обязательно вызовет подозрения. По крайней мере допроса и следствия не избежать. В поисках спасения Джарво метнулся к ближайшей из выходящих в коридор дверей. Не заперто! Приоткрыв дверь, он скользнул в темноту за ней как раз в тот момент, когда группа Стражей Сатаки показалась из-за угла.
Дверь осталась чуть приоткрытой: Джарво побоялся наделать лишнего шума. Теперь он стоял за ней затаив дыхание. Шаги стражников приближались. Раздался негромкий голос:
— Тихо. Возьмем его тепленьким, без погони и суеты. Голос Ортеда. Понятно, Пророк развлекается в своем духе, высматривая очередную жертву. Но с ним…
— Ничего, этот болван никуда не денется. Будет стоять там, где я ему сказала ждать меня.
Невозможно ошибиться. Этот голос может принадлежать только Эскетре.
— Неужели Джарво все это время торчал у меня под носом? Невероятно! — пробормотал Ортед. Засмеявшись, Эскетра поспешила объяснить:
— Он сказал, что ему помогли какие-то люди из театра… Нет, ты только представь мое состояние! Вот ведь смех какой! Пробирается ко мне эта рваная рожа и заявляет, что хочет спасти меня. Меня — любовницу могущественнейшего правителя в мире! Обхохочешься! Нашелся спаситель…
— Если мы возьмем Джарво живым, у тебя будет возможность растолковать ему юмор ситуации, — ухмыльнулся Ортед. — А теперь тихо!

XXI. КРОВЬ НА ГУБАХ

Когда Ортед обнаружил, что в его спальню ворвалась Эскетра, он ожидал сцены ревности, скандала, истерики. Но Эскетра, не обращая внимания на забившуюся под одеяло блондинку, лаконично и спокойно объяснила причину своего появления.
Во главе дюжины телохранителей Пророк шел по коридорам Седди. Для Джарво мир рухнул, похоронив его под своими обломками. Его сердце почти перестало биться, тело отказывалось двигаться. Быть может, именно этот временный паралич спас Джарво жизнь, не позволив ему броситься к Эскетре, чтобы перерезать ей горло, и попасть под алебарды охраны.
Стражники миновали дверь, за которой Джарво беззвучно осел на пол, обхватив голову руками. Все кончилось.
Все надежды и чаяния, которые помогли ему выжить, растоптаны и осмеяны. Предательство, равного которому Джарво не мог себе представить, обрушилось на него. Разум отказывался признать его; Джарво балансировал на грани безумия.
Затем пришла ярость.
Порыв прошел.
Наступила апатия.
Пусть умрет душа, пусть умрет сердце, пусть умрет разум.
Нет жизни, нет любви.
Осталась лишь бессильная ненависть.
Как ему удалось выбраться из Седди, Джарво так никогда и не смог вспомнить. Так порой слепец выходит невредимым из горящего города. Так хохочет пьяный болван, выживший там, где сошлись тысячи могучих воинов, умертвивших друг друга.
Стража не обращает внимания на призраков. Ее удел — караулить живых. Никем не остановленный, никем не преследуемый, Джарво покинул Седди. Вслед ему неслись крики, стоны и звон металла.
Он шел спотыкаясь и переступая через пьяных гостей и стражников. Животный инстинкт самосохранения заставлял его обходить стороной тех, кто мог задержать его.
Трагический клоун. Лицо, слишком изуродованное для того, чтобы быть маской.
По коридорам и залам мимо него забегали гости и танцовщицы, стражники и даже жрецы. В крепости явно объявили тревогу, но никто не обращал внимания на почти безжизненную тень, машинально переставлявшую ноги и двигавшуюся вдоль стен, глядя на мир невидящими глазами.
Вот и ворота, распахнутые настежь. Джарво вышел в темноту, даже не удивившись тому, что стражники, которым надлежало преградить ему путь, лежат на земле в алых лужах. Мертвые не останавливают мертвецов.
Все так же бесцельно, словно лунатик, Джарво брел по улицам города, над которым витали боги войны. Всадники и группы пеших воинов проносились мимо Джарво. Запирались на все засовы двери и ставни в домах. Слышались крики и воинственные возгласы. Джарво всего этого не замечал. Не замечал он и того, что смерть начала снимать кровавый урожай, ворвавшись в Ингольди на своих черных крыльях.
Душа Джарво была мертва, но гнев и ненависть плясали языками пламени на ее догорающих углях. Этот огонь и освещал дорогу слепцу, бредущему сквозь охваченный страхом город.
Ничего не замечая вокруг и никем не замеченный, он проходил по улицам и площадям, пылая жаждой мести. Так человек, получивший смертельную рану, механически продолжает двигаться, пытаясь успеть в оставшиеся ему минуты лишь одно — убить своего убийцу. Он идет к своей цели, несмотря на то что его руки обагрены его же кровью, а подкашивающиеся ноги оскальзываются на вывалившихся из вспоротого живота внутренностях.
За спиной Джарво остались стены Седди, перед ним вознеслась к небу каменная громада Логова Ислсль.
Дверь была приоткрыта. Джарво вошел внутрь. Темнота и тишина встретили его в башне.
В небо уходила спиралью каменная лестница. Сам не зная зачем, он стал подниматься. Чудом не сорвавшись вниз, он дошел до верхней площадки.
Ярость и ненависть вдруг чуть отступили, освободив мыслям уголок его сознания. Джарво с трудом осознал, что стоит на каменной площадке, обрывающейся в пропасть, а перед ним какой-то непонятный символ — полуспрут-полусолнце.
В воспаленном мозгу с трудом сформулировался вопрос: «Зачем я пришел сюда? Это не место для спасения, не безопасное убежище. Почему, почему я оказался здесь?»
Таинственный символ делал свое дело, воздействуя на подсознание полубезумного человека. Джарво увидел в черном солнце дверь, за которой кто-то или что-то ждало его, звало распахнуть эту дверь и пройти за нее. Это что-то чувствовало боль, терзавшую его душу. Что-то жаждало этой боли.
Джарво, шатаясь, сделал несколько нетвердых шагов. Манящий силуэт не смог удержать ослабевшего человека на прямой линии. Одно движение в сторону — и ноги Джарво повисли в пустоте, руки бесцельно ухватились за воздух…
Уже падая, он схватился обеими руками за край камня. Отчаянно извиваясь, он все же сумел подтянуться и втащить свое тело на ровную поверхность площадки.
Очень долго он пролежал так — неподвижно, слишком слабый и безвольный, чтобы встать или сделать хоть что-то. Не воля к жизни, не разум, не душа, а тренированное тело и животный страх перед падением не позволили ему сорваться в пропасть, а вместе с этим и вытащили его из бездны безумия.
Небо уже светлело, когда он наконец стряхнул с себя оцепенение. Сознание возвращалось к Джарво медленно, скачками, как к курильщику опиума. Постепенно события предшествовавшей ночи восстанавливались в его памяти, во многих местах эту цепочку прерывали черные провалы, что-то вспоминалось быстрее, что-то медленнее. Протерев руками глаза, Джарво огляделся, пытаясь определить, куда же его занесло.
Башня Ислсль. Немудрено, что здесь его искать не стали. Видение из ночного кошмара — солнце-спрут — на миг вновь заставило его задрожать от страха.
Все остальные события не были порождениями кошмара. Медленно-медленно, как человек, проверяющий, может ли он наступать на сломанную ногу, Джарво прошел по цепочке воспоминаний о вчерашнем вечере. Предательство Эскетры — при этой мысли Джарво вскрикнул, словно человек, которому вправили вывихнутый сустав. Что поделать, этой боли избежать не удастся. Остается лишь свыкнуться с ней.
Джарво выругался: сейчас город, наверное, прочесывают дом за домом, пытаясь найти его. Ингольди превратился в ловушку для дерзкого и самонадеянного генерала разбитой армии, отважившегося проникнуть в логово противника. Удастся ли еще раз обмануть судьбу?
Сразу же вслед за осознанием опасности другая мысль пришла ему в голову, заставив закричать. Он же сказал Эскетре, где прятался и жил все это время, кто помог ему! А месть Ортеда не ограничится одним несчастным с изуродованным горящим маслом лицом…
Джарво сломя голову бросился вниз по лестнице. Его жизнь теперь ничего не стоила, но он должен был попытаться спасти Эрилл, помочь ей избежать участи, которой был достоин только он.
Сколько времени прошло? Сколько он пролежал в башне? Пророк умеет наносить удары быстро.
Выскочив из башни, Джарво бросился бежать по освещенным восходящим солнцем улицам. Не успев добраться до ближайшего поворота, он наткнулся на первый лежащий посреди улицы труп.
Джарво ошарашено уставился на покойника — офицера Стражей Сатаки. Чуть поодаль лежал второй мертвый стражник, еще через несколько шагов — третий. Вся улица была завалена трупами Стражей Сатаки. Кое-где виднелись тела кавалеристов. Оказалось также, что город освещен не только утренним солнцем. Целые кварталы Ингольди горели, в воздухе пахло дымом и горелой человеческой плотью.
Джарво был не в настроении и не в состоянии осмысливать совпадения или разгадывать тайны. Но одно стало ему ясно сразу: напряженные отношения между Ортедом и Кейном привели к бунту.
Над трупом офицера Джарво замешкался лишь на несколько минут, потребовавшихся на то, чтобы снять с него кольчугу, шлем и алый плащ, а затем облачиться в это самому. Никто из редких попавшихся ему на глаза горожан не осмелился встать на пути несущегося по усеянной трупами улице стражника Сатаки.
Театр был неподалеку. Дымом и гарью явно тянуло из того квартала. Завернув за угол, Джарво застонал, увидев перевернутые фургоны и снесенные лачуги артистов. Вокруг догорающих развалин столпились горожане. Сердце Джарво сжалось.
При его приближении зеваки поспешили удалиться. Лишь дети преспокойно продолжали глядеть на пожарище, забравшись на уцелевшую перевернутую телегу.
— Что здесь произошло? — хрипло спросил Джарво.
— Разве вы не знаете, господин офицер? — удивленно переспросила маленькая девочка. — Сегодня ночью здесь накрыли подпольное сборище нучи. А потом генерал Кейн ускакал из города, и никто не смог остановить его. Но это-то вы наверняка уже знаете.
— Кому-нибудь из нучи удалось бежать? — глядя в глаза девочке, спросил Джарво.
— Конечно нет, — уверенно ответила она, примеряя серьги из змеиного камня.

XXII. ПЕРЕВОРОТ И ЕГО ЖЕРТВЫ

Долгие дни и ночи провел Кейн в раздумьях, тщательно планируя все до мелочей. И вот единственный непредвиденный фактор — появление на сцене Джарво — спутал ему все карты.
Непрочный союз Кейна и Ортеда мог существовать лишь до поры до времени. Один из «союзников» должен был умереть. Несомненно, у каждого из них были свои предположения по поводу того, кому в скорости придется поплатиться жизнью за свою излишнюю доверчивость.
Скрытая неприязнь двух лидеров не переходила в открытое столкновение по двум причинам.
Ортед опасался выступить против Кейна, понимая, что вышколенные, вымуштрованные, закаленные в боях войска генерала верны только своему командиру. Пока пехота и полки Стражей Сатаки не шли ни в какое сравнение с боевыми полками кавалерии Кейна, открыто убрать генерала представлялось довольно рискованным.
Кейн тоже не торопился переходить в открытое наступление до тех пор, пока Ортед не раскрыл ему всех тайн, прежде всего тайн своей неуязвимости. Откровенно говоря, поначалу генерал недооценил Пророка, посчитав его зарвавшимся бандитом или остервенелым фанатиком. Сделать из Империи бездонную кормушку для содержания личной армии Кейна генералу не удалось. Ак-Седди быстро показал ему зубы и дал понять, что и сам далеко не прост. Кейн хотел узнать о нем больше, но Ортед тоже вел свою тайную игру. Привыкший действовать решительно и брать на себя ответственность, Кейн ударил первым, чтобы разорвать этот порочный круг.
Больше половины Южных Королевств рухнуло под ударами Меча Сатаки. Вместе с джунглями Шапели захваченная саванна представляла собой огромную империю. Кейну было ясно, что и остальные королевства Юга падут к его ногам. А дальше? Дальше… Империя, занимающая треть Северного Континента, объединенная идеологией, сильной властью и обладающая могучей армией, без особых усилий подчинит себе Северные Провинции, Горные Княжества и остатки Серрантониевой империи. Затем придет черед оставшихся земель континента.
Но на данный момент армия Кейна выдохлась. Ее полки и эскадроны рвались в бой, но линии снабжения были слишком растянуты, слишком далеко друг от друга стояли чересчур малочисленные гарнизоны. Многие форты остались вообще без прикрытия, и в них засели остатки рассеянных в боях вражеских армий. А Ортед гнул свое, требуя продвижения вперед и переселения жителей захваченных городов в центральные районы Шапели. Если последнее можно было объяснить безумием религиозного фанатизма, то продолжение наступления грозило серьезным поражением. Кейн не мог рисковать. Он решил нанести удар первым.
По всем параметрам это был настоящий, хорошо подготовленный государственный переворот. Одна из верных Кейну придворных куртизанок должна была увлечь Ортеда в его личные покои в одной из башен крепости. Там за него, пьяного и одурманенного наркотиками, должны были взяться наемные убийцы — знатоки своего дела. Неуязвимость Ортеда для стального клинка лишь подогревала рвение этих мастеров заплечных дел, будоража их воображение самыми экзотическими вариантами лишения жизни.
Охваченная ревностью Эскетра как раз собралась подняться в спальню Ортеда, когда ее окликнул Джарво. В эти же минуты убийцы, посланные Кейном, разбирались с караулом, охранявшим один из второстепенных, редко используемых входов в крепость. К тому моменту, когда они ворвались в покои Пророка, он во главе дюжины стражников уже обшаривал Седди в поисках Джарво.
Кейн, ожидавший результатов в зале вместе с якобы пьяными офицерами своей армии, неправильно понял появление вооруженной дворцовой стражи. Решив, что кто-то предал его, известив Ортеда о готовящемся покушении, Кейн дал сигнал своим людям. Сверкнули клинки, зазвенела сталь… Тайное противостояние переросло в открытое столкновение.
Ортед, внутренне готовый к такому повороту событий, отреагировал быстро, попытавшись запереть Кейна если не в Седди, то хотя бы в черте города. Это ему не удалось. Трупы Стражей Сатаки, устилающие улицы, отметили отчаянный прорыв Кейна и его людей через ночной Ингольди. К рассвету и лагерь за городской стеной оказался покинут.
Кейн внимательно оглядел изувеченное тело, лежащее на походной раскладной койке. Обернувшись к Дольнесу, он буркнул:
— По крайней мере она жива. С чем тебя и поздравляю. Что там у вас случилось?
Шпион, почесывая повязку на раненой руке, поспешил ответить:
— Я точно не знаю… Не все понятно. Когда мы пришли за ней, театральный двор горел, а вокруг столпилось много народу. Совпадение это или нет, но Стражи Сатаки явились туда в ту же ночь, но чуть раньше нас. Кто-то донес им, что театр — рассадник нучи. По правде говоря, после налета Стражей мало что осталось.
Могу себе представить, — кивнул Кейн.
— К такому повороту дел мы не были готовы, — признался, разводя руками, Дольнес. — Нам просто повезло, что мы обнаружили ее живой. К тому же толпа вовсе не пришла в восторг, увидев, что мы пытаемся спасти бедняжку, вытаскивая гвозди из ее рук. Пришлось остудить пыл зевак, чтобы пробиться через толпу. Я имею в виду что несколько голов отправилось в свободный полет по камням мостовой. К городским воротам мы пробились почти вслед за вами. Старый караул был перебит или прятался где-то, подкрепление из казарм еще не прибыло. Такая гонка, да еще и сутки по саванне, — не думаю, что бы это пошло девице на пользу.
Кейн наклонился над покрытым синяками и ссадинами лицом лежащей девушки.
— Будь я проклят! — пробормотал он себе под нос. — Эх, девочка, лучше бы ты тогда оступилась на лестнице или набралась решимости, чтобы прыгнуть…
— Вы о чем? — спросил Дольнес.
— Да так… Не обращай внимания. У полковника Алайна получишь деньги. Заработал ты их честно. Даже если врачи окажутся бессильны — получишь по договору все. Не твоя вина, если она не выживет.

ХХIII. ДВЕРИ

Если остаться в живых было везением, то Эрилл могла считать, что ей крупно повезло.
Словно ночной кошмар, в ее памяти вставали картины налета стражников на театральный квартал. Горящие дома, перевернутые повозки и фургоны, люди, падающие под ударами клинков, даже не успевшие понять, что происходит и в чем они провинились. Боури, гневно заносящая топор и исчезающая за стеной силуэтов в кольчугах и шлемах. Череда перекошенных ненавистью лиц, боль, пронзающая все тело. Полуобморочное оцепенение при виде приставленных к запястьям гвоздей и медленно, как во сне, взлетающего в воздухе большого деревянного молотка.
У нее еще хватило присутствия духа, чтобы думать. Джарво, видимо, нашел Эскетру. Та предала его. Под пыткой Джарво выдал тех, кто укрывал его столько времени, — и вот железные гвозди впиваются в ее тело. Потеряв сознание от боли, она уже не почувствовала, как люди Кейна вынимали из ее рук и ног гвозди, как несли ее к городским воротам, как тряслась по саванне санитарная повозка.
В это утро она сидела на песчаном пляже у берега Южного Пролива. Морской ветерок приятно холодил кожу. Эрилл посмотрела на страшные шрамы на ногах — еще месяц назад она не могла сделать и шага. Такие же шрамы уродовали ее запястья — долгие недели она не могла самостоятельно даже поднести ко рту ложку. Но постепенно боль и память о боли отступили. Время лечит боль, особенно — телесную.
Через Пролив видны были утесы Южного Континента. Там, недалеко от берега, лежали развалины Карсультьяла — первого из великих городов человечества. Кейн часто рассказывал Эрилл о нем. Его меч был выкован в Карсультьяле несколько веков назад. Такого оружия осталось на земле очень мало, и стоило оно дороже золота своего веса. Никто с давних пор так и не сумел разгадать тайну карсультьяльской стали и превзойти мастерство кузнецов древнего города. Эрилл подумала, что неплохо было бы оказаться сейчас в Карсультьяле, погулять по древним улицам, выйти за ворота города и затеряться в барханах безжизненной пустыни Хэрратонлэ. Кейн утверждал, что эти пески абсолютно необитаемы, а значит, там и слыхом не слыхивали ни о каких Великих Походах и Черных Богах.
Отпустит ли ее Кейн? А почему бы и нет… Эрилл никак не могла понять, зачем она вообще нужна ему.
Она очнулась в его шатре, когда Ингольди остался далеко позади. Ее раны были смазаны и тщательно перевязаны.
Долгие мили проехала она в санитарном обозе армии Кейна. Не один раз за это время вступали его полки в кровавую битву, но Эрилл узнала обо всем этом лишь много дней спустя. Меч Сатаки был сломан, сломан внутренним расколом. Большая часть полков осталась верна своему генералу, а не безумцу из Седди. И сейчас Кейн, с обломанным Мечом Сатаки в своих ножнах, уходил на юг. Впервые Эрилл пришла в себя, когда армия разбила лагерь в крепости Интантемпри — столице последнего из Южных Королевств, покоренных армией сатакийцев.
Пробуждение вовсе не было приятным. Долго еще Эрилл пыталась загнать обратно в подсознание два горящих ледяным синим пламенем глаза, буравящих ее. Оказалось, что этот всепроникающий взгляд принадлежит реальному миру, а не царству теней.
— Ты очнулась, приходи в себя, — раздался голос Кейна.
Не в один день пришла она в себя. Не сразу вернулись к ней память и способность мыслить. Наконец как-то вечером Кейн, как обычно присев на край ее кровати, сказал:
— Я хочу, чтобы ты ответила на мои вопросы.
Если он спрашивал, она не могла не ответить. Ее воля была целиком и полностью подавлена волей ее спасителя.
— Однажды ты случайно оказалась в ловушке. Я имею в виду осажденную Гильеру.
Еще один гвоздь в ее тело! Нет, не в тело — в сердце, в самые глубины души! Страшная боль, ужас…
— Ночь, — продолжал Кейн. — Сатакийцы окружили город.
Эрилл сжалась в комок, не в силах отвести глаза, прикованные к двум голубым огням.
— Расскажи мне все, что случилось с тобой в ту ночь.
— Нет! — простонала она.
— Расскажи, что произошло в ту ночь.
— Нет!
— Эрилл, ты расскажешь!
Даже когда молот вгонял гвозди в ее тело, Эрилл молчала, сжав зубы. Теперь же, под взглядом Кейна, она, не выдержав, закричала. Не в силах противиться его воле, она начала рассказ, прерываемый рыданиями и стонами.
И сейчас, много недель спустя, воспоминания о той ночи были куда страшнее, чем память о том, как ее прибивали гвоздями к забору. Вздрогнув, Эрилл встала с песка, сбросила с себя одежду и окунулась в теплую воду Пролива.
Соленые, чистые как слеза волны легко несли ее тело. Словно большие мягкие губы нежно целовали ее. Эрилл полюбила море, как только увидела его.
Кейн предупреждал ее об акулах и хищных рептилиях.
Эрилл любила море и ничего не боялась.
Кейн был странным человеком. Еще в Ингольди Эрилл удивляло то, как мало ходило слухов о прошлом такой заметной в государстве фигуры. Оказавшись в лагере его армии, она попыталась выяснить хоть что-то у его подчиненных. Но те, как и положено солдатам, знали лишь, что Кейн — отличный полководец, строгий, но справедливый начальник. И все.
Кейн оставался тайной для Эрилл, да и для всех остальных в его армии. Долгие месяцы Эрилл ломала себе голову над этой загадкой. Что-то в ее душе подсказывало: спроси она его прямо — и Кейн не откажется ответить. Но она не могла на это решиться.
— Зачем ты держишь меня здесь? — обратилась она к нему однажды.
— Я тебя не держу. Ты свободна и можешь идти куда хочешь.
— Мне некуда идти.
— Тогда оставайся.
И все же не простая привычка вела Эрилл вслед за Кейном. Она ощущала, что затишье вокруг лишь временное. Что-то наподобие штиля в центре тайфуна. Скоро, очень скоро смерч Похода Черного Креста должен будет столкнуться с ураганом армии Кейна, и ей суждено оказаться в эпицентре этого взрыва.
— Есть ли где-нибудь убежище, Кейн? — набравшись смелости, спросила она его как-то у вечернего костра.
— В этом мире убежища нет, — уверенно ответил он.
— А в другом или в других?
— Я не знаю. Мне знаком только этот мир.
— Тогда я буду искать убежища в снах и видениях, — сказала она, протягивая руку к трубке с опиумом.
— Не найдешь. Убежище в снах недостижимо и обманчиво.
— Ночной кошмар вполне реален и достоверен. Нет ли убежища в мире кошмаров?
— С кошмаром можно справиться, победить его.
— Если он не победит тебя…
Наплававшись, Эрилл вернулась на берег, оделась и стала соскребать с рук и ног едва заметный соляной налет… В другой раз она спросила Кейна:
— Зачем я тебе?
— Ты — часть загадки, которую я пытаюсь разгадать.
— Часть? Какая же?
— Ты знаешь заклинание Сатаки, вызывающее разящие тени.
— Но я ничего не знаю о колдовстве жрецов…
— Ты немало рассказала мне.
— А есть другие части, другие подходы к разгадке?
— Были. Осталось немного. Моя первая догадка оказалась ложной, и стоила эта ошибка очень дорого. Теперь я должен не догадываться, а знать. Знать все, до последнего фрагмента этой мозаики.
— И далеко ли ты продвинулся?
— Далеко. Я разгадал загадку.
— И сможешь исправить ошибку?
— Смогу.
— А сможешь ли ты объяснить мне? — Этот вопрос был задан уже в другой вечер, через много дней после предыдущего разговора.
— Попытаюсь, — ответил Кейн. — Помнишь, о чем мы с тобой говорили в Логове Ислсль?
— Я решила, что ты смеешься надо мной. Кейн улыбнулся:
— А что, помимо шуток, отложилось в твоей памяти?
— Мир — зал в большом дворце или замке. Чтобы попасть в другие комнаты, нужно пройти мимо Ислсль, который поджидает решившихся на это в соседнем коридоре или чулане за дверью.
— Ну что ж, — кивнул Кейн, — сравнение примитивное, но пока что сойдет.
— Что общего между Ислсль и Ортедом?
— Не забывай: замок огромен, быть может, бесконечен. В нем множество комнат и залов. Во многих из них живут… существа, назовем их для удобства богами или демонами. Одно из них — Ислсль. Другое — Сатаки.
Кейн хмурился, явно ощущая недостоверность избранной им метафоры. Пробормотав что-то на незнакомом Эрилл языке, он продолжал:
— В нашем зале есть множество тайных дверей, за которыми ждут нас эти существа. Башня Ислсль — одна из таких дверей в другой мир. Умение открывать эти двери и управлять скрытыми за ними силами — великое тайное искусство и опасное ремесло. Один неверный шаг или лишнее слово грозят смертью.
— Как демон и магический круг?
— Согласен, — кивнул Кейн. — Здесь вполне подойдет сравнение с колдуном и его пентаграммами. Но дело в том, что обычно колдунам удается завлечь в наш мир существа, которым нет никакого дела до комнаты, которую мы называем Вселенной. А есть немало таких, которые смотрят на наш зал голодными глазами, щелкая челюстями и — не знаю, что еще… хлеща себя по бокам чешуйчатым хвостом. Их двери в наш мир становятся проклятыми местами, мудрые люди стараются обходить их стороной.
— Как Башню Ислсль.
— Или как алтарь Сатаки под Седди. «Седди» на одном из древних языков и означает «алтарь». Этот алтарь и начертанный на нем диагональный крест — тоже двери в другой мир, как солнце со щупальцами на верхней площадке Башни Ислсль. Много веков назад жрецы разгадали тайну замка, открывающего эту дверь, научились управлять скрытой за ней силой и создали на основе этого знания мрачный культ Сатаки.
— А кто же построил эти двери?
— Никто… Нет, скорее, сами эти потусторонние силы. По крайней мере я думаю так. Это структуры, происходящие из них самих. Что-то вроде паутины или ловушки муравьиного льва, только гораздо сложнее. Западни, выстроенные хищниками, готовыми наброситься на угодившую в них жертву. Похожи ли Ислсль и Сатаки — я не знаю. То, что их двери в наш мир оказались рядом друг с другом еще ни о чем не говорит. Так, на земле есть горы, в которых пышут жаром десятки вулканов и гейзеров, есть спокойные хребты, есть и одиноко стоящие бурные вулканы. Различие между двумя потусторонними существами в том, что Ислсль не создал вокруг себя культа со сложным ритуалом. Сатаки это удалось, хотя его культ никогда не был особо значимым в истории Земли.
— До тех пор, пока на алтарь Сатаки не взошел Ортед, — прошептала Эрилл.
— Да, до тех пор… Вот здесь-то и начинается загадка. Несколько минут они просидели молча, слушая завывание ветра.
— Я просчитался, — вздохнул Кейн, — полагая, что главарь банды просто прикрывается религиозной истерией, ведет Поход Черного Креста лишь ради того, чтобы построить свою империю. Оказалось, что я не прав. Ортед именно тот за кого выдает себя и за кого его держат жрецы Сатаки Он человек, в плоть которого вошел бог… или же, если тебе так больше нравится, одержимый дьяволом.
Эрилл вспомнила, как задрожала в тот вечер, услышав эти слова. Ей и сейчас стало не по себе, и она поспешила вскарабкаться на дюну, за которой люди Кейна вели раскопки Амертири — города, в незапамятные времена уничтоженного в войне с колдунами Карсультьяла.
— Нелегко разгадать загадку, — сказал ей Кейн в тот вечер. — Многие фрагменты мозаики отсутствовали и мне пришлось восстанавливать их самому. Но теперь мне все ясно. Культ Сатаки дышал на ладан. Он и раньше-то не был особо распространен, а в наши времена лишь горстка безумных фанатиков продолжала исполнять его ритуалы, время от времени принося своему божеству жертву — затащенного в Седди пьяного нищего, юродивого или ребенка. Так они пытались спасти обреченный на вымирание культ.
Каким-то образом им удалось заполучить Ортеда. Скорее всего, он был ранен во время налета на Ярмарку. Ослабев, он оказался загнан преследующими его стражниками в казематы Седди. Жрецы схватили его и положили на s алтарь. Но на этот раз Сатаки не забрал жертву в свой мир, а сам ворвался в нашу Вселенную, войдя в тело Ортеда.
Я только не знаю, почему так произошло. Может быть, повлияло редкое положение звезд на небе, может быть — что-то еще. Вполне возможно, что Сатаки, истощенный от недостатка поклоняющихся ему, решил воспользоваться последним шансом, вселившись в здоровое, сильное тело, недюжинный ум и властную душу Ортеда, наделенную редкой силой воли. А может быть, именно эта сильная душа Ортеда, словно губка, втянула в себя ослабевшее божество из другого мира.
Двери были распахнуты лишь на краткий миг. И лишь часть божественного — или демонического — естества Сатаки влилась в тело и душу Ортеда Ак-Седди.
Что касается похищенной тени, взамен которой Ортед получил неуязвимость от стали, то это вовсе не редкое явление в мире сверхъестественного. Вампиры не отбрасывают тени и не отражаются в зеркале или воде, эту особенность с ними делят другие существа, слишком тонкие, почти бесплотные и потому не создающие своим телом препятствия для света. Но, сдается мне, все это — лишь грандиозный трюк, разыгрываемый Ортедом. Если бы его тело всегда и везде оставалось неуязвимым, если бы не существовало сил, оружия или заклинаний, способных противостоять этой неуязвимости, почему славный Пророк не возглавил свою героическую армию в походах? Мне кажется, что Ортед не дурак, он не хочет искушать судьбу и не слишком-то уверен в своей неуязвимости.
— Значит, его все же можно ранить и даже?..
— Не железом и сталью. Но силу удара он ощущает — я это видел. Посланные мной к нему в спальню убийцы были вооружены серебряными кинжалами, обожженными на углях копьями из твердого дерева, каменными молотами. Я не говорю уже о ядах или удавках. Нет, если бы Ортед не боялся какого-либо оружия, он сейчас лично возглавил бы свою армию в битве против меня.
— Он может послать вместо себя армию разящих теней, — напомнила Эрилл.
— Для этого ему придется поймать меня в ловушку, — ответил Кейн. — Спору нет, этим кнутом он держал меня в повиновении. Только глупец не испугается восставшей против него собственной тени. Но я сумел разгадать эту тайну, и в этом ты очень помогла мне.
— Я? Но чем же?
— Никакое колдовство не совершается с бухты-барахты. Нужно выполнить определенные условия, исполнить подобающий ритуал. Ни один колдун не вызывает демонов одним движением руки. Это так же нелепо, как если бы воин отправил на тот свет своего противника, только попросив того умереть. Нет, колдовство жрецов Сатаки тоже во многом ограничено. Часть ритуала и заклинаний я узнал от тебя, часть от других свидетелей. Если бы не все это, зачем Ортеду понадобилась бы армия, которую он создавал, понимая, что рискует в один прекрасный день оказаться лицом к лицу со своим детищем, восставшим против него?
Кейн прикоснулся к рукоятке меча, поправил клинок на поясе и продолжал говорить:
— Чтобы осуществить вызов меньших божеств из мира Сатаки, нужно соблюсти несколько условий. Нужны темнота, освященный символ алтаря Сатаки и читаемые нараспев заклинания. Поначалу жрецы использовали эти силы против отдельных людей. Так один мой шпион оказался растерзан собственной тенью, когда по глупости и трусости позволил темноте обступить себя. Его подкараулил в этот момент один из жрецов, давно следивший за ним.
Количество последователей культа выросло — выросла и мощь заклинаний. Жрецы смогли накладывать заклятия и бросать разящие тени на группы людей и небольшие участки местности. Помнишь караул у ворот? И все же для этого требовалось участие пешки. Пешки, которая пронесла бы символ алтаря туда, куда не смог бы пройти ни один жрец, чтобы произнести там последние слова заклинания.
Могущество жрецов растет с увеличением количества верующих и участвующих в ритуальных песнопениях. Кульминацией стало уничтожение Ортедом Сандотнери — в наказание и назидание неверным. Пророк прибыл к осажденному мной городу во главе огромной орды сатакийцев, но сам даже не участвовал в ритуале.
Страшное, могущественное заклинание вызывает тени Сатаки. Но я был бы полным идиотом, если бы позволил жрецам колдовать. Ко мне не подберется в темноте ни подосланный убийца, ни жрец с разящей тенью за пазухой. А моя кавалерия разнесет любую толпу, затянувшую по соседству со мной свои заклинания. Джарво в свое время преподнес сатакийцам урок, который они запомнят надолго.
Глаза Эрилл потемнели при упоминании имени Джарво.
Кейн заметил это, но не стал ничего говорить. Он уже знал, что Эрилл выходила и приютила Джарво в Ингольди, сумев спасти его от неминуемой смерти. Теперь до Кейна доходили слухи о том, что Джарво снова повезло: он выжил в ночь праздника, перешедшего в кровавую резню, сумел выбраться за пределы Шапели и пробраться в еще не завоеванные Кейном Южные Королевства. Поговаривали, что Джарво собрал новую армию, чтобы идти войной на Пророка и его генерала.
Кейн ни разу не упрекнул Эрилл в том, что она своим милосердием продлила жизнь столь опасному для него, да и для нее самой человеку. Он понимал, что у распятой Эрилл было время поразмыслить о совершенной ею ошибке.
— Что ты собираешься делать теперь? — спросила она.
— Ждать. Ждать восстания в Шапели. В саванне Ортед не сможет противостоять мне. Все оставшиеся верными ему части Меча Сатаки я разбил в течение последних месяцев. Южные провинции империи — под моим контролем. Ингольди перенаселен, людям некуда деваться… Если же восстание не начнется… что ж, придется прорываться к столице Шапели. Оставлять Ортеда в живых нельзя. Он слишком опасен. Придется похоронить его под обломками его крепости. — Помолчав, Кейн усмехнулся и добавил: — Я не говорю, что это будет легко.
— А что будет делать Ортед?
— Подогревать фанатизм согнанных в Ингольди и окрестности бесчисленных толп из покоренных мною королевств. Ортед получил огромное преимущество, собрав вокруг себя такую массу людей.
— Разве ты не говорил, что переселять покоренные народы глупо, что лучше было бы оставить правоверных сатакийцев в тылу твоей армии?
Кейн рассмеялся:
— Это была моя последняя ошибка. Я опять недооценил Ортеда. Я был уверен, что целью Ортеда — хитрого политика или религиозного фанатика — является собственная империя. Нет! Ему нужно вовсе не это. Вот почему я не мог предугадать, просчитать его действия.
— В чем же его цель?
— К цели он идет, добиваясь ее своими методами. Но эта цель не его. Это цель Сатаки! Ему нужны миллионы и миллионы верующих. Все это — ради последнего исполнения ритуала, ради последнего заклинания. Я не знаю только одного — сколько еще обращенных в его веру душ нужно Пророку, чтобы собрать воедино количество энергии достаточное для того, чтобы открыть двери. Пришествие Сатаки отныне и навсегда в наш мир — вот цель Ортеда!

XXIV. НА ДНЕ ПЕСЧАНОГО МОРЯ

Кейн скатился по песчаному откосу на самое дно раскопанного его солдатами карьера. Вскочив на ноги, он закричал:
— Вот оно! Осторожно! Уберите лопаты. Сорвете эту печать — и нам всем конец!
Солдаты замерли, и Кейн, опустившись на колени, стал руками отбрасывать влажный песок. Уже неделю велись эти раскопки в руинах древнего Амертири. Особенно тщательно по указанию Кейна окапывали стены одного обрушившегося внутрь себя здания. Что именно хотел найти генерал в развалинах, точно не знал никто.
Накануне удалось раскопать груду осколков какого-то зеленого камня. Аккуратно отложив их в сторону, солдаты наткнулись на что-то напоминающее капитель огромной колонны из зеленоватого, похожего на горный хрусталь материала. Какой-то невероятной энергией колонна была воткнута в груду обломков здания. На следующее утро, работая под присмотром Кейна, солдаты убрали камни и песок вокруг колонны на уровне, соответствующем полу давно разрушенной постройки.
Напряжение и возбуждение Кейна достигли предела, когда из-под песка рядом с колонной показался серебристый металл. Действуя уже один, генерал расчистил вделанный в пол металлический шестиугольник футов восьми в поперечнике. Едва заметные трещины ровно делили серебристую поверхность на треугольники, а в месте, где они сходились, горела алым огнем сложной формы печать.
— Отойдите все! — скомандовал Кейн. — Оставьте меня одного.
Этот приказ был выполнен с рвением. Солдаты поспешили укрыться за грудами выброшенного из карьера песка. Лишь Эрилл, подталкиваемая любопытством, осталась на гребне, чтобы посмотреть, что будет делать Кейн.
Она едва успела занять удобную для наблюдения позицию, как влекомые какой-то неведомой силой металлические треугольники раздвинулись перед Кейном, уйдя в пазы каменного пола.
В черную глубину образовавшегося провала вели каменные ступени. Постояв на краю, Кейн сделал какой-то сложный жест, видимо входящий в охранительный ритуал для проникновения в запретное святилище, и стал спускаться туда, куда за последнюю тысячу лет не ступала нога человека.
Эрилл не столько услышала, сколько почувствовала угрожающее шипящее дыхание, вырвавшееся из черного подземелья. Страх пересилил любопытство, и Эрилл скатилась по склону бархана туда, где ждали солдаты.
Шли минуты, часы. Солнце прошло зенит и стало клониться к западу. Никто не осмеливался приблизиться к карьеру.
Кейн вернулся неожиданно. Он показался на гребне с небольшим ларцом в руках. Ларец был сделан из того же серебристого металла, что и шестиугольная дверь в подземелье, а на его крышке горела алым огнем точно такая же печать, какая запирала таинственный коридор.
— Закапывайте! — приказал Кейн. — Закапывайте все подчистую.
Первые лопаты песка полетели на дно карьера. Солдаты, облегченно вздохнув, охотно взялись за работу. Эрилл успела разглядеть, что шестиугольный люк на дне карьера закрыт, не нарушена и алая печать в его центре. Очень скоро песок вновь скрыл на долгие века и тысячелетия руины древнего города.
— Что это, Кейн? — спросила Эрилл, кивнув на ларец.
— Нечто на дух не переносящее теней, — улыбнулся Кейн.

XXV. СОЮЗ ЗАКЛЯТЫХ ВРАГОВ

На следующее же утро армия Кейна покинула развалины Амертири. Ночью в лагерь прибыл еле живой от усталости гонец, принесший невеселые известия. Слухи подтвердились: Джарво удалось собрать армию.
Пока Кейн и Ортед бесплодно выслеживали друг друга, пытаясь подловить противника на ошибке, Джарво не терял времени даром. Его усилия оказались более эффективными.
Кейн сумел легко захватить половину королевств саванны, потому что, раздираемые давними противоречиями, территориальными и геральдическими спорами, они не смогли объединиться против внешнего врага. Одни правители ждали Кейна как избавителя от давнего соперника, другие, считая, что сопротивляться Черному Кресту бессмысленно, сдавались без боя. Одно за другим Южные Королевства проглатывались Империей Сатаки.
Пауза в наступлении, возникшая в результате мятежа Кейна, позволила оставшимся правителям, отбросив старые дрязги, объединить свои силы. Нравы сатакийцев теперь были хорошо известны всем. Ни о каком мирном союзе с империей не могло быть и речи. Неумолимое, безжалостное наступление Меча Сатаки убедило даже самых твердолобых королей в том, что Ортед и его генерал не остановятся до тех пор, пока не покорят все государства Южной Саванны до единого.
В этой атмосфере появление Джарво было принято с восторгом. Генерал был единственным, кто нанес сатакийцам поражение. На руку Джарво играл и его шрам на лице, и тот дух ненависти и мести, который генерал пронес в себе через все невзгоды, выпавшие на его долю.
Человек, побывавший в сердце вражеской империи, рассказывающий ужасы о внутренней жизни в стране, управляемой Пророком Ортедом, везде встречал радушный прием и находил понимание. Народ видел в нем спасителя, воины — непобедимого командира, правители искали у него совета и поддержки.
Именно такой власти вкупе с популярностью и обожанием Джарво ждал так долго. Именно этого он добивался.
Предложенное им решение проблемы не отличалось оригинальностью, но выглядело вполне убедительно: встретить армию Кейна в открытом бою…
К тому времени, как известия об этом дошли до Кейна, под знаменами Джарво было собрано больше двухсот тысяч человек, из которых немалая часть входила в пятьдесят полков тяжелой кавалерии. Такой огромной профессиональной армии этот континент еще не видел.
Нечего было и пытаться противостоять такой армаде. И в лучшие времена Меч Сатаки едва достигал половины такого количества воинов. Сейчас же, после всех боев и мятежей, под командой Кейна оставалось не больше двадцати пяти тысяч всадников.
Кейну не оставалось ничего другого, кроме отступления. Бегства, если говорить точнее. А поскольку отступать и бежать нужно куда-то, он направил к Ортеду Ак-Седди парламентеров.
Это было отчаянным решением, но и ситуация сложилась отчаянная. Джарво гнал Кейна на север. Сходиться с ним в открытом бою было бы самоубийством. Армию Южных Королевств неплохо снабжали. Кейн же двигался по территориям, разграбленным сатакийцами, разумеется не получая ничего из Шапели. Ему оставалось лишь бежать. Бежать, оттягивая неминуемое: его войска будут разгромлены превосходящими силами противника.
Такой исход представлялся очевидным. Но не менее очевидным выглядело и печальное будущее Шапели. Джарво был безжалостным, умелым и решительным противником. Стоявшие за его спиной правители загорелись идеей уничтожить Империю Черного Креста, раздавить ее сердцевину, выкорчевать культ Сатаки из сознания народов. Джунгли Шапели, прорезанные широкими дорогами и просеками, уже не могли служить щитом Ингольди. Слишком сильна была Объединенная Армия Южных Королевств. Если понадобится, Джарво готов был выкорчевать все джунгли до единого дерева. Силы его армии позволяли сделать это, и необученное пешее воинство Пророка не смогло бы противостоять могучему натиску.
Ортеду Ак-Седди и генералу Кейну грозило неминуемое поражение.
Оставался один — почти безумный — шанс: вступить во временный союз, чтобы бороться с общим врагом — Объединенной Армией.
Для Кейна логика была превыше амбиций. Порознь ему и Ортеду предстояло погибнуть. Объединившись, заклятые враги смогли бы вырвать победу, казалось, в совершенно безнадежной ситуации.
У Кейна оставалось двадцать пять тысяч опытных ветеранов Похода Черного Креста. Пророк мог выставить в три раза больше сносно обученной и натренированной пехоты, включая элитные полки Стражей Сатаки. Создание несметных — в сотни тысяч человек — толп ополчения ограничивалось одним важным моментом: далеко не каждому сатакийцу можно было доверить эффективное боевое оружие без риска, что оно будет повернуто против власти жрецов и Пророка.
На открытом пространстве такая непрочная, не доверяющая самой себе коалиция не устояла бы против организованного натиска Объединенной Армии. Лесной ландшафт в корне менял положение. Джарво мог передвигаться лишь с той скоростью, которую позволяли развивать заросли. Скорее всего, он будет вынужден вытягивать свои войска в длинную колонну вдоль спешно расширенной основной дороги, ведущей от саванны к Ингольди, задерживаясь у фортов и крепостей.
Ополчение не смогло бы сдержать продвижение регулярной армии. Плохо вооруженные, необученные сатакийцы были бы просто мясом для опытных солдат Джарво. Кейн предложил измотать противника бесконечными атаками тысяч и тысяч ополченцев-самоубийц, которые должны были бы волнами накатываться на армию Джарво из джунглей. Эти нападения, не нанося большого численного урона противнику, должны были сильно задержать его продвижение и позволить Кейну подготовить оборону Ингольди против измотанных в кровавой резне полков Объединенной Армии. Пехота Пророка должна была, по его плану, удерживать стены Ингольди, а кавалерия Кейна — наносить молниеносные контратакующие удары.
При удачном раскладе у Кейна оставался хороший шанс выдержать осаду и заставить вражеские войска отступить. А уж тогда можно было бы изрядно потрепать отступающие по враждебным джунглям полки. Можно было бы даже не сводить партию вничью, а рискнуть по принципу «победитель получает все». Разбей Кейн Объединенную Армию — и все еще свободные Южные Королевства окажутся беззащитными.
Логика войны была неумолима. Судьба Империи Сатаки висела на волоске. Кейн очень рассчитывал, что Ортед — не воинствующий фанатик, а трезвый и разумный игрок — согласится с его предложением.
Ортед согласился.
— Но можно ли ему доверять? — воскликнул, узнав об этом, полковник Алайн.
— Можно. По той же причине, по какой Ортед вынужден доверять мне, — ответил Кейн. — Мы оба зависим друг от друга. Предательство одного означает неминуемую смерть обоих.
Помолчав, Кейн вздохнул и добавил:
— Я помню, как давно, еще в юности, пришел на поединок с одним моим старым соперником. Мы сцепились в каком-то кабаке. Парень был не робкого десятка, и мне не удалось сразу расправиться с ним. Но решимости убить друг друга нам было не занимать. Во время боя в кабак ворвалась городская стража. Стражники решили угробить обоих. Хочешь не хочешь, а нам пришлось встать спиной к спине, чтобы защищаться от наседавших противников. Ни один из нас не боялся предательского удара в спину, ведь стража не дала бы предателю шанса насладиться плодами его победы. Мы расправились едва ли не с двумя десятками солдат, а оставшиеся полдюжины бросились бежать.
— А что было потом? — поинтересовался Алаин.
— Потом… — Кейн улыбнулся своим воспоминаниям. — Что ж, потом я убил его.

XXVI. ОТЧАЯНИЕ

За отступающей армией Кейна до небес поднимались облака пыли, поднятые бессчетным количеством преследователей. Словно яростный шторм остервенело гнался за пытающимся ускользнуть от возмездия противником. Кейну удавалось держаться на расстоянии от полков Джарво только ценой нещадной гонки, грозившей погубить лошадей. Объединенная Армия имела на каждого воина по две сменные лошади. Все вспомогательное снаряжение перевозилось неспешно следующим в тылу обозом. Гонка шла не на равных.
Даже Кейн не ожидал, что столь громоздкое войско, как Объединенная Армия, сможет маневрировать так стремительно. Но у Джарво было огромное преимущество, помимо сменных лошадей. Его армия неслась во весь опор, не опасаясь засад и не разбирая дороги. Генерал легко мог пожертвовать малой толикой своих всадников — тех, чьи лошади спотыкались и ломали ноги в скачке по незнакомой местности. Сплошная полоса вспаханной копытами земли и пунктир из павших коней и брошенного снаряжения отмечали след отступающей армии. Преимущество в полноценный дневной переход таяло, как свечка. К тому моменту, когда полки Кейна влетели под спасительную сень леса, оно сократилось до считанных часов скачки галопом.
Времени на организацию сопротивления вдоль лесных дорог не имелось. Даже устроить завалы было некогда и некому. Оставалось лишь скакать и скакать вперед — к спасительным стенам Ингольди. Спать в седле, не слезая с лошади отправлять в рот последний завалявшийся в вещмешке сухарь, запивая последним глотком воды из опустевшей фляги. Скачи и не мечтай ни об отдыхе, ни о сменной лошади. Каждый рухнувший на землю конь означал смерть для седока, которого через несколько часов настигнет армия Джарво. Скачи, скачи вперед и молись чтобы стены Ингольди не стали твоей могилой.
И все же Кейн надеялся, что джунгли между Сембрано и Ингольди дадут ему передышку. Джарво должен был перестроить, вытянуть в узкую колонну свою огромную армию, которой предстояло двигаться по территории противника, ожидая засад и ловушек, — увы, так и не подготовленных. В то же время Джарво знал, что его противник загнан в берлогу и никуда из нее не денется. Он наверняка снизит скорость погони, чтобы поберечь лошадей и не изматывать людей перед решающим штурмом Ингольди.
Пусть неприятель, спасающийся бегством, изматывает себя в отчаянной скачке, думал Джарво. Для него теперь не имело значения, придет он к стенам Ингольди сегодня или через день. У этой осады, у этой битвы мог быть только один исход.
Кейн мрачно наблюдал, как за последним из его солдат закрываются ворота Ингольди. День клонился к вечеру, а солдаты провели в седле всю ночь и целое утро. Кейну оставалось только надеяться, что пехота Ортеда сможет сдержать первый натиск Объединенной Армии. В бешеной гонке Джарво не мог тащить за собой осадные орудия — катапульты, тараны с прикрытием, штурмовые башни. Чтобы построить все это на месте, потребуется несколько дней. Если повезет, за это время лошади и люди успеют отдохнуть и подготовиться к вылазке за ворота.
Разумеется, одной вылазкой осаду не снимешь. Но такая тактика — молниеносные рейды-налеты и глухая оборона — может причинять неприятелю большие хлопоты. Джарво будет нести немалые потери, контратаки выведут из строя его осадные машины. Тем временем с тыла Объединенную Армию начнут беспокоить накатывающиеся волны ополченцев из дальних городов Шапели. Джарво будет вынужден воевать на два фронта — по крайней мере держать в тылу немалую часть своих войск, а маневр невозможен: джунгли.
Кейн, правда, сомневался, что сатакийцы, оставшиеся за пределами кольца осады, будут ревностно защищать своего Пророка. Немалая их часть предпочтет выждать и посмотреть, как пойдет дело.
Почетный караул Стражей Сатаки встретил Кейна, как подобает встречать гостя его ранга. Командир караула отдал ему честь и сообщил:
— Пророк ждет вас в башне Седди, генерал.
— Не ходи, — прошептала Эрилл.
— Понимаешь, девочка, нам нужно обсудить кое-какие вопросы обороны города, и сделать это нужно до того, как к дискуссии присоединится Джарво.
— Ты же понимаешь, о чем я. Не доверяйся ему. Кейн только пожал плечами.
— Ортед понимает, что нам придется сражаться вместе. Только так у нас обоих есть хоть один шанс. Если он задумал какую-то ловушку, то стоит поторопиться, иначе Пророку удастся ускользнуть из кольца осаждающих. Полковник Алайн, вы мне понадобитесь. Дольнес, вы тоже: вы хорошо знаете город. Остальные члены штаба пока свободны. Я думаю, что Ортед не будет против, если моя личная охрана поедет вместе со мной.
— Кейн, — набравшись смелости, обратилась к нему Эрилл, — возьми меня.
— Зачем?
— А почему бы нет? Если уж я оказалась здесь с тобой…
— Как хочешь.
Кейн никогда не спрашивал девушку, почему она оставалась с ним во время бешеной скачки. Она вполне могла укрыться в любом из городков, через которые они проезжали, даже выехать навстречу армии Джарво, — ее наверняка никто не тронул бы. Но она продолжала скакать рядом с ним. Ни любви, ни благодарности не было в ее глазах. Да и вообще на ее лице далеко не часто отражались хоть какие-то эмоции, даже страх.
Офицеры развели измученных солдат по их старым казармам, чтобы те могли хоть несколько часов передохнуть перед новым боем. Кейн же в сопровождении охраны отправился вслед за почетным караулом в Седди.
Встреча с Пророком была вежливой и спокойной, ровно настолько насколько этого требовала ситуация. Не в первый раз Кейн и Ортед обсуждали стратегию и тактику священной войны. Оба прекрасно понимали, что их союз обусловлен лишь острой необходимостью противостоять численно превосходящему противнику.
К радости Кейна, опасавшегося, что Пророк начнет соваться не в свое дело, Ортед почти во всем согласился с ним, практически передавая оборону города мятежному генералу.
От предложенного ему и охране ужина Кейн отказался. Сон сейчас был важнее. Уже направляясь к выходу из крепости, он вдруг обнаружил, что Эрилл куда-то исчезла.

Эскетра нежилась в ароматизированной ванне, обдумывая, стоит ли распускать рыжие косы, уложенные на голове венком, и мыть волосы. Поразмыслив, она решила перенести мытье на утро, чтобы не тратить времени на сушку и укладку и поскорее увидеть Ортеда.
В последние дни настроение Пророка резко изменилось. Он походил скорее на человека, чье заветное желание должно было вот-вот исполниться, а не на правителя империи, готовой рухнуть под ударами врага. Неужели прибытие Кейна так обнадежило Ортеда, став для него лучом света в конце черного туннеля?
Победа. Неужели возможно победить армию Джарво, по слухам — самую большую армию в истории? С теми, кто распространял панические настроения, расправлялись нещадно. И все же… Не раздавит ли чудовищный сапог Джарво стены Седди, как ореховую скорлупку? Уж этот-то генерал точно прикажет не выпускать из Ингольди ни одной живой души.
Быть может, она сделала ошибку, связав свою судьбу с судьбой Ортеда? Но кто бы мог подумать, что этот коротышка Джарво сможет загнать в ловушку самого могущественного властителя современности? А если Джарво все же возьмет Ингольди, что он сделает с ней?
Эскетра усмехнулась. Она хорошо помнила, как слепо восхищался и поклонялся ей Джарво. Нет, с ним дело можно будет уладить. Пара слезинок, истерические стоны — и Джарво сменит гнев на милость, возомнив себя спасителем не только ее тела, но и раскаявшейся и прозревшей души. Как бы боги ни повернули колесо фортуны, как бы обманчивы ни были судьбы воинов и правителей, — она, Эскетра, не останется внакладе, она не может проиграть.
Пора одеваться. Эскетра хлопнула в ладоши и вылезла из ванны. В этот момент служанкам полагалось набросить на ее плечи махровое полотенце. Где же шляются эти сучки?! Эскетра вновь хлопнула и громко выругалась в адрес нерасторопных служанок.
Наконец кто-то вошел в комнату. Но… эта девчонка не могла быть ее служанкой.
Худенькая девушка в пропыленной, заношенной одежде для верховой езды. Перепачканное дорожной грязью лицо. Зеленые, как у кошки, глаза.
— Что ты здесь делаешь? — брезгливо спросила Эскетра. — Как ты сюда попала?
Сделав по-кошачьи мягкий и стремительный шаг вперед, Эрилл ответила:
— У меня известия. От Джарво.
— Джарво! Боги, он уже в городе?!
— Пока нет. Но он посылает тебе свою любовь! Эскетра, ничего не понимая, глядела на протянутую к ней руку.
В руке Эрилл сверкнуло лезвие кинжала.

Покинув зал заседаний, Кейн по пути назад остановился у окна одной из башен крепости. Уже стемнело. Завтра, скорее всего — на рассвете, армия Джарво подойдет к стенам Ингольди. Нужно поспать и набраться сил, если, конечно, не сдаться внутренне уже сейчас. Шансы были весьма призрачны, но — была не была — Кейну доводилось выкручиваться из действительно безнадежных ситуаций.
Кейн отсутствующим взглядом обежал город. Что это? Он прищурился. В небо поднялись языки пламени. Горел квартал неподалеку от городской стены. Неужели Джарво уже?.. Нет, невозможно.
Кейн выругался. Горели казармы его полков. А в воздухе раздавался звериный рев атакующей толпы сатакийцев.
— Алайн! — крикнул Кейн. — Собирай всех наших, живо! Уходим!
Никого из советников Ортеда рядом с ними уже не было, черные вороны в своих балахонах предусмотрительно растворились в темных коридорах. Кейн слишком часто бывал в таких ситуациях, чтобы сомневаться в том, что происходит. Меч словно сам скользнул в его руку.
Одним рывком они преодолели коридор и ворвались в приемный зал. Двери, ведущие во двор, были широко распахнуты. Боясь поверить, что Ортед на миг опоздал захлопнуть ловушку, Кейн выскочил во двор.
Охранники, которые еще не были в курсе случившегося, удивленно посмотрели на обоих офицеров, выбежавших из дворца с клинками наизготовку.
— По коням! — крикнул Кейн. — Уходим отсюда, живее!
Словно издеваясь над его командой, в тот же миг с лязгом опустилась железная решетка, преградив путь через ворота крепости. Одновременно закрылись окованные железом двери приемного зала, послышался скрип тяжелых засовов.
Кейн огляделся. Несколько выходивших во двор маленьких дверей были явно крепко заперты. Не имея возможности вскарабкаться по пятидесятифутовой стене или протаранить ворота, он и его товарищи оказались заперты в колодце двора.
Из окна главной башни послышался смех. Знакомый смех Ортеда. Кейн увидел силуэт Пророка, вышедшего на балкон.
— Что ты так торопишься, Кейн? — сквозь смех произнес Ортед. — Не пропусти вечернюю коронацию — потрясающее, скажу тебе, зрелище.
— Ортед, ты просто ублюдок! — прорычал ему в ответ Кейн. — Ты, наверное, совсем рехнулся!
— Вовсе нет, приятель! — крикнул Пророк. — В дураках у нас сегодня ты. Видно, забыл ты мое предупреждение. Напомнить тебе то, что я говорил у стен Сандотнери?
— Ортед, ты совсем одурел! Нам же нужно защищать твой город от Джарво!
— Джарво скоро погибнет. Скорее всего, завтра ночью. Пусть попробует остроту своей стали в битве с моей армией теней. Он скачет навстречу своей смерти, как ты, уже прискакавший к ней. Глупцы! Болваны! Неужели вы думаете, что я оставлю без ответа оскорбление алтаря Сатаки? Вы — инучири, и за ваши грехи вас ждет страшная кара!
— Ортед, скотина! Ты же погубишь и меня, и себя!
— А вот и нет, Кейн. Сегодня ночью я накормлю армию теней кровью вашей компании и тех, кого удастся взять в плен живыми. Окрепнув, мои бесплотные воины завтра сами вдоволь напьются крови Джарво и глупцов, пошедших вслед за ним себе на погибель. И тогда — пусть мир трепещет под тяжелой поступью Черного Бога!
Пока шел этот странный разговор, Кейн отчаянно осматривал двор, пытаясь найти путь к спасению. Тщетно! Будь у него время, можно было бы попытаться выломать или изрубить мечами одну из внутренних дверей, даже попытаться поднять решетку ворот… Но вот времени-то им отпущено и не было.
Вот уже до слуха обреченных донеслось знакомое бормотание жрецов. Как только сумерки сменятся ночной темнотой, разящие тени возьмутся за свое кровавое дело.
Кейн понял, в чем была его ошибка. Он вновь посчитал Ортеда хитрым, коварным, но мыслящим логически и способным сдерживать эмоции человеком, а Ортед был мстительным божеством, вселившимся в человеческое тело.
Кейн метнулся к Энджелу. Конь нервно похрапывал, беспокойно озираясь вокруг себя. Напряжение висело в воздухе. Наступило последнее затишье перед бурей.
Кейн порылся в седельной сумке и извлек из нее аккуратно перевязанный сверток. Сорвав веревки и оберточную ткань, он достал тот самый ларец, который с таким трудом был извлечен из-под руин Амертири. Зная, что содержимое ларца может уничтожить не только Ортеда, но и его самого, Кейн планировал воспользоваться этим древним оружием в несколько иной обстановке. Но теперь у него выхода не было. Приходилось рисковать.
Хрипло прочитав нужное заклинание, Кейн сорвал алую печать, запиравшую крышку ларца. Огромная энергия внутри металлического ящичка стала пробуждаться. Страшная, смертоносная сила, однако, если повезет, она унесет жизни не только Кейна и его спутников, но и одержимого дьяволом Пророка.
Сжимая в руках обжигающий ларец, от которого уже шли во все стороны синие лучи, Кейн, продолжая произносить древние заклинания на мертвом языке, бросился к подножию главной башни крепости. Его охранники и офицеры инстинктивно метнулись в противоположный угол двора.
С последней фразой заклинания Кейн отшвырнул от себя вспыхнувшую бело-голубой звездой коробку, надеясь лишь на то, что все слова сказаны верно и, сделав свое дело, смертоносная энергия вновь вернется в свою темницу.
Двор крепости озарился ярким, ярче солнечного, светом. Лошади заржали, люди закрыли руками опаляемые огнем лица. Ударившись о стену башни, звезда словно взорвалась дождем ярких искр.
Излучая волны первородного пламени, будто сгустившись из языков огня, у подножия башни появилась саламандра, потягивающаяся и лениво озирающаяся вокруг себя.
На языке, которым владели древние колдуны, тысячелетия назад приручившие и заточившие в серебристый металл воплощение духа огня, Кейн выкрикнул несколько команд. Чудовищная голова саламандры дернулась, словно живая, в знак согласия и подчинения.
Вот огнедышащее чудовище коснулось стены — и в поток кипящей лавы превратилась расплавившаяся каменная кладка. Пробуравив багровую доску, сверкая огненным хвостом, как кометой, саламандра стала пробираться внутрь башни. Вперед и вниз — к подземным казематам Седди.
Смолкло бормотание жрецов, смолк и дьявольский смех Ортеда. Полуослепшие от невероятно яркого света люди Кейна слышали теперь панические крики тех, кто находился в подвалах крепости. Саламандра скрылась, лишь столб света уходил в небо из прожженной ею дыры в стене.
— Отойдите подальше к наружной стене, — крикнул Кейн. — Я не знаю, что произойдет, когда эта тварь найдет алтарь.
А саламандра, повинуясь приказу, продолжала рыскать в подвалах крепости, прожигая себе путь сквозь камень. Найти и уничтожить алтарь Черного Бога — эту команду она получила и должна была ее выполнить во что бы то ни стало.
Первородный огонь осветил круглый подземный зал. На миг черное зеркало на потолке отразило нестерпимо яркий свет. Нечто неуловимо черное, чернее, чем темнота, взвыв и съежившись в агонии, метнулось от алтаря вверх и скрылось в бездонной черноте зеркала…
Каменные плиты подпрыгнули, валя с ног людей и лошадей. Затем послышался приглушенный толщей земли взрыв: первородное пламя охватило алтарь Черного Бога, взорвалась огненная звезда. Трещины пробежали по стенам замка и башен, рухнула часть крепостной стены.
Словно домик из кубиков, сложилась внутрь себя главная башня цитадели Пророка, обрушившись в яму, наполненную расплавленным, кипящим камнем. Яму, образовавшуюся в толще земли в том месте, где… где больше не существовало алтаря тысячелетиями обитавшего здесь бога.
Медленно-медленно сыпались в огнедышащую бездну камни рушащейся башни. Новые и новые взрывы сотрясали крепость. Затем — мгновения тишины. И не сразу до притупленного грохотом слуха людей донеслись с двух сторон крики. Кричали и стонали те, кто находился в сжигаемой страшным пламенем крепости, вторили им горожане с улиц, вновь погрузившихся в темноту.
Уже треть крепости обрушилась в огнедышащую бездну. Кейн с беспокойством смотрел на все еще державшуюся вертикально башню, где находились личные покои Ортеда. Но смеха Пророка больше не было слышно. Черный Бог покинул его.
Кейн вскочил на ноги. Теперь только скорость могла спасти его. Оглядевшись, он увидел, что Энджел тоже не получил серьезных ранений. Многим из охранников генерала повезло куда меньше.
— Что ж, жалкий кровавый ублюдок, — прокричал Кейн, вскакивая в седло и обращаясь к башне Ортеда, — если ты еще жив, то оставайся в своей крепости и сам выясняй с Джарво, кто из вас больше провинился друг перед другом. Мне здесь больше делать нечего!

В момент, когда первый взрыв потряс крепость, Эрилл как раз обдумывала шансы проскочить незамеченной мимо часовых, охраняющих боковые ворота цитадели. Честно говоря, эти шансы равнялись нулю. Немногим больше они становились с того момента, когда кто-нибудь обратил бы внимание на то, что плавало в позолоченной ванне. Это открытие не слишком огорчило золотоволосую девушку. Теперь когда ее маленькая личная месть была исполнена, жизнь перестала казаться ей чем-то невообразимо важным.
Взрыв подбросил ее и швырнул на пол, как капризный ребенок швыряет разонравившуюся куклу. Удача и реакция акробатки уберегли Эрилл от перелома шеи. Стражники у ворот оказались не столь ловки и везучи.
Не вдаваясь в изучение причин такого катаклизма, Эрилл воспользовалась образовавшейся прорехой в обороне крепости самым естественным для непрошеного гостя способом. Припустив во все лопатки, она пронеслась мимо лежащих на земле стражников, выбежала на улицу и прежде, чем в ее ногах стала ощущаться усталость, оказалась у городской стены.
Пандусы и боевые площадки стены были завалены трупами. Ортед, направив свои полки к казармам, где мертвым сном спали солдаты Кейна, не рассчитал время. Джарво, подъехав к Ингольди, встретил на стенах лишь дежурный караул да дополнительные патрули.
Эрилл опытным взглядом окинула поле боя. В телах мертвецов застряли стрелы — видимо, солдаты были убиты в первые же минуты штурма. Застав город, раздираемый боями изнутри, Джарво решил штурмовать стены силами одного авангарда. Сейчас бой переместился к главным воротам Ингольди. Судя по звукам, атакующие были уже не только на стене, но и за стеной. Если они захватят надвратную башню, поднимут решетку, опустят подъемный мост и распахнут ворота, то Ингольди, Седди и сатакийцы обречены. Походу Черного Креста — конец.
Это позабавило Эрилл. Мир, похоже, действительно ввергался в пучину первозданного хаоса. Ей же, судя по всему, опять удалось избежать верной смерти.
Неподалеку над стеной возвышалась смотровая вышка. Часовой-наблюдатель, находившийся на ней, рухнул вниз, пронзенный сразу несколькими стрелами. Вряд ли сегодня ночью кому-либо придет в голову обыскивать пустой наблюдательный пункт. Эрилл проворно взобралась по лестнице на смотровую площадку. Ее карман приятно оттягивала табакерка с перемолотыми листьями коки, которую она взяла со столика в ванной Эскетры. А перед ее глазами разворачивалась величественная панорама битвы.

Не проскакав и нескольких кварталов, Кейн осознал всю полноту своего поражения.
Навстречу ему попадались группы его окровавленных солдат. Город был поднят по тревоге и брошен против изменников нучи. Всадники Кейна, измученные долгим переходом, не ожидали предательского нападения и уснули мертвым сном. Проснулись они, когда запылали подожженные Стражами Сатаки казармы. Выбегавшие из горящих зданий в темноту, кашляющие от дыма солдаты попадали под мечи сатакийцев.
При всем этом люди Кейна были закаленными в боях воинами. То и дело группам солдат удавалось — спиной к спине — вырваться из ловушки. То, что планировалось как бойня, превратилось в кровавую схватку с большими потерями с обеих сторон. Видя, что против них восстал весь город, наемники предприняли отчаянную попытку прорваться к воротам, чтобы, открыв их, скрыться в джунглях. В темноте и суматохе боя они даже не сообразили, что таким образом лишь открывают путь в город армии Джарво.
Откатившись назад, солдаты Кейна поняли, что попали в еще худшую переделку. Войскам Джарво был дан приказ уничтожать в городе всех поголовно. Фанатичные сатакийцы слепо выполняли последний полученный от Ортеда приказ — убивать неверных, а именно нучи из армии Кейна.
Стальные челюсти смерти должны были вот-вот сомкнуться. Последний слабый шанс для Кейна — пробиваться к северным, дальним, воротам Ингольди, прорваться через них и уйти в джунгли. Кольцо конницы Джарво не могло еще плотно сомкнуться вокруг города. Если удастся спрятаться в лесу, то потом — чем черт не шутит — можно уйти в менее враждебные края.
Еще одна небольшая группа солдат пробилась к Кейну, принеся очередные невеселые новости. Ортед, раненный в голову камнем, но живой и полный сил, лично возглавил яростный налет на инучири. Видимо, Пророк решил подороже продать свою жизнь, посвятив ее последние часы и минуты мести мятежному генералу.
Впереди — полки Объединенной Армии под командованием Джарво. Сзади — обезумевшие сатакийцы и фанатичные Стражи Сатаки, возглавляемые фанатиком Ортедом.
Смерть взглянула в глаза Кейну. В глазах же готовых достойно умереть солдат все же теплилась надежда на последнее чудо, которое мог… нет — должен был явить им генерал.
— Остается только выяснить, не осталось ли в подвалах Седди непрокипяченного вина, — буркнул он и скомандовал: — Вперед, ребята! Увидимся в аду! Только не потеряйтесь там, сдается мне, что сегодня это заведение будет забито под завязку.
Верхом и пешком солдаты направились по черным улицам к дымящимся развалинам Седди. Несколько сотен израненных, полуодетых, вооруженных чем попало воинов — все, что осталось от некогда могучего Меча Сатаки. Эти люди — чернорабочие войны, они привыкли зарабатывать себе на жизнь копьем и мечом. Настал час их последней битвы.
Солдаты гнали перед собой перепуганных глупцов, горожан, посланных на заклание своим Пророком. Сотни и сотни фанатиков сатакийцев находили свою смерть под мечами наемников.
Еще одна толпа — уже более или менее организованная. Времени на размышление нет, и Кейн, пришпорив Энджела, пустил своего скакуна галопом.
Закрутилась адская карусель из сверкающей стали, света факелов, искаженных ненавистью и болью лиц, израненных, изувеченных тел.
Кейн вгрызался в толпу, методично поднимая и опуская меч, даже не глядя на результат. Так опытный жнец не смотрит, как ляжет скошенный сноп пшеницы, зная, что верная рука и серп не подведут его. Все новые и новые люди бросались на него. Их кулаки, копья и клинки рвали в клочья кольчугу и кожу на его теле. Пущенный кем-то камень сбил с его головы шлем. Двое фанатиков в самоубийственном порыве сорвали с его предплечья щит. Карсультьяльский меч сверкал в левой руке Кейна, а в правой он сжимал изогнутую кавалерийскую саблю. Не бой, состоящий из выпадов и блоков, атак, защит и контратак, вел он в ту ночь. Нет, он просто выполнял тяжелую монотонную работу солдата-мясника. Убивать, убивать, убивать. Убивать до тех пор, пока смерть не положит конец холодной ярости своего верного слуги.
Один за другим падали замертво люди генерала. В душе Кейна не осталось места ни для скорби, ни для злости или ненависти. Чувство — это лишняя трата сил, а он сейчас был сосредоточен лишь на одном — на том, чтобы успеть уничтожить как можно больше врагов.
Лишь горстка солдат и офицеров пробилась вместе с Кейном к стенам Седди. Но сколько каждый погибший унес с собой сатакийцев, оставалось лишь догадываться.
Реки крови и груды трупов отметили путь армии Кейна. Стражи Сатаки и жрецы Сатаки, крестьяне и горожане — единство фанатиков, теперь всех их объединила смерть.
Одно желание влекло Кейна вперед — найти Ортеда и голыми руками вырвать у него из груди черное сердце. Но ни среди сражающихся сатакийцев, ни в руинах крепости Пророка не было видно. Страшная ярость охватила Кейна. Пророк Сатаки поступил так, как поступил бы самый обыкновенный главарь разбойничьей шайки. Послав своих верных подданных удерживать подступы к Седди, сам он преспокойно скрылся, захватив с собой столько золота и драгоценных камней, сколько мог унести на себе здоровый мужчина.
Нет, с этим Кейн смириться не мог. Одно дело — погибнуть в бою под натиском численно превосходящего противника; совсем другое — умирать, зная, что человек, чье безумное предательство погубило тебя и твоих друзей, целый и невредимый скрылся от возмездия.
Усталость и дюжина ран ослабили натиск Кейна. Он был львом, на которого напала несметная стая крыс. Сколько вокруг себя он ни убивал, на их место вставали все новые и новые враги. Скоро этому должен был наступить конец.
В какой-то момент Кейн понял, что перед ним у стен Седди появились новые противники. Передовые отряды Объединенной Армии пробились к центру города, и теперь Кейн столь же методично, как он рубил сатакийцев, вступал в схватку с куда более серьезными противниками — солдатами Джарво.
Вот атакующие полки окружили крепость, проутюжив толпы сатакийцев. Вот пали под мечами и саблями нападающих последние соратники Кейна. Вот последний раз заржал и рухнул верный Энджел. Кейн едва успел соскочить с седла. Оказывается, благородное животное даже в кошмаре битвы пощадило метнувшегося прямо под копыта ребенка. За свое благородство израненный конь поплатился жизнью: мальчишка ткнул ему в брюхо обломок копья. В следующий миг меч Кейна рассек мальчишку надвое.
На мгновение толпа сомкнулась над ненавистным еретиком и мятежником. Отчаянным усилием Кейну удалось пробиться к стене. Повернувшись к ней спиной, он стал медленно продвигаться вдоль каменной вертикали, не видя, впрочем, особого смысла в своих действиях. Оставшись без коня, он был обречен. Все должно закончиться в течение нескольких минут.
Отчаянный приступ ярости охватил его при виде уже подзабытого лица со страшным шрамом на щеке. Джарво!
Кейн громко прокричал слова проклятия. Противник узнал его в свете пламени.
Джарво — верхом, в доспехах, в окружении верной охраны — изо всех сил пробивал себе дорогу к Кейну. Теперь ему не составит труда смять, изрубить на куски своего давнего противника.
Эх, если бы поблизости оказался оставшийся без седока конь… Нет, никакой надежды. Словно волка, его со всех сторон обложили своры собак и вооруженные луками и копьями охотники. Последним броском еще можно отправить на тот свет несколько лающих псов, но против их хозяев он уже бессилен.
Вдруг Кейн ощутил за спиной пустоту и какой-то неестественный холод. Башня Ислсль! В пылу боя он неосознанно пробился к ней.
Даже в разгар битвы башня оставалась пустой. Несколько трупов лежало у распахнутой двери. Войти внутрь? Зачем? Там негде спрятаться, нет возможности защитить себя…
Крик Джарво и грохот копыт донеслись до его слуха. Через мгновение все будет кончено. Не удастся ли прихватить с собой на тот свет Джарво? Нет, Джарво был слишком хорошим бойцом, а Кейн слишком вымотан и изранен даже для того, чтобы защитить себя.
Дверной проем словно звал Кейна. Там, наверху, есть другая дверь…
Кейн всегда сомневался — правду ли говорят древние легенды, правильно ли он понял заклинание, открывающее дверь в другой мир?
Думать было слишком тяжело. Тяжело становилось просто стоять.
Еще секунда — и он сможет отдохнуть…
Сделав шаг назад, Кейн последним усилием захлопнул за собой окованную железом дверь и задвинул толстые стальные засовы. Дверь тотчас же задрожала под градом ударов.
Кейн посмотрел наверх. Ни одной звезды на небе. Черное покрывало ночного небосвода сливалось с полукружием каменной площадки на вершине башни.
Новые, куда более сильные удары сотрясли дверь. Застонали петли и засовы. Видимо, Джарво где-то раздобыл бревно или тяжелую скамью, которой его солдаты воспользовались как тараном.
Кейн уже поднимался по лестнице.

ХХVII. В ЛОГОВЕ ИСЛСЛЬ

Мгновение — и запах гари заполнил башню… Мгновение — и взревела за стенами разъяренная толпа, затрещала под ударами тарана тяжелая дверь… Мгновение… Мгновение — и Кейн всем телом распластался, плотно прижимаясь к черному камню — солнцеподобному пауку или спрутовидному солнцу…
Холод… неземная стужа обступила его и — беспросветная, физически осязаемая плотная тьма. Кейн падал… летел, свободно, вверх ли, вниз — кто знает? Медленно-медленно измученное сознание покидало истерзанное тело…
И вот — нечто тысячью острых жал вонзилось в его душу.
Откуда-то из пустоты донесся беззвучный ледяной шепот: «Никогда… никогда еще у меня не было такого пиршества…»
В пустоте вновь появилось вещество — нечто осязаемо твердое…
Кейн оказался в каком-то туннеле, едва освещенном тусклым серым светом… Вход в нору тарантула, мелькнуло у него в голове. Границ коридора видно не было. Кейн пошел вперед. Своих шагов он не слышал, а обернувшись, вздрогнул: прямо за его спиной коридор обрывался в бездонную пропасть. Шаг вперед — и на столько же продвинулся край обрыва…
Со дна пропасти, поблескивая, в глаза Кейну взглянули далекие звезды. Преодолевая тошноту и дрожь в коленях, он отвернулся и пошел вперед.
Огромный белый медведь, почуяв чужака, бросился на Кейна, обнажив в свирепом оскале страшные желтые клыки. Встав на задние лапы, зверь выставил вперед длинные когти. Еще мгновение, и…
Действуя автоматически, Кейн увернулся от смертельных объятий медведя и, чуть не оступившись, отскочил в сторону, на глыбу серо-зеленого льда. Сверкающее крошево, выбитое из глыбы тяжелыми сапогами, серебристым облаком полетело вниз — к сверкающим звездам… нет — к появившемуся в тысяче футов ниже основанию ледника.
Белый медведь заревел и резко развернулся. Рука Кейна скользнула к ножнам — пусто. С другой стороны на ремне висит кинжал, но — против полутонны животной силы?..
Верхняя площадка ледника — несколько шагов в поперечнике. Со всех сторон обрывы. Неверный шаг — и даже медведю не останется ничего…
Синей молнией сверкнул кинжал, взлетая в воздух. Медведь даже не заметил жалкого стального когтя человека.
Кейн бросился навстречу атакующему чудовищу. Полторы сотни фунтов человеческих костей и мышц со всего размаха налетели на тысячу фунтов звериной плоти. Такой удар остановил движение медведя. Почти фут закаленной стали вонзился в его грудь… и остановился, ткнувшись в ребро. Кейн выдернул кинжал из тела медведя, и из раны хлынула струя крови. Еще один удар…
Когти в палец длиной впились в тело человека. В мгновение ока подбитый мехом плащ и кожаная куртка были изодраны в клочья. Взвыв от боли, Кейн еще раз вонзил кинжал в тушу медведя. В тот же миг его левая рука онемела, а все тело пронзила новая волна боли: в плечо вцепились зубы зверя.
Медведь сжимал смертельные объятия. Человек продолжал давить на рукоятку клинка. Кейн чувствовал, что сознание вот-вот покинет его. Нестерпимая боль убивала мозг.
Нечто проникшее в его душу и разум наслаждалось, упивалось, насыщалось его страданиями и болью.
Медведь чуть ослабил хватку могучих лап, чуть слабее стали давить его челюсти… Вдруг, заревев, он вскинул морду. Из его глотки бил фонтан крови. Еще через миг чудовищная тварь повалилась на бок, увлекая за собой человека.
Кейн едва успел выскочить из-под обрушивающейся на него туши. Спасти кинжал, рукоятка которого стала липкой и скользкой от крови, ему не удалось. Оглашая пустоту предсмертным ревом, медведь скатился по склону ледника и исчез в бездонной пропасти, унося с собой сразившее его оружие.
Не оглядываясь, Кейн пошел вперед.
Пещера… Влажная, наполненная густым туманом и отвратительным запахом падали пещера. Чуть светятся в темноте сталактиты, чавкает под ногами желеобразная грязь, подчас скрывающая предательские провалы. Холодная жижа разъедает кожу на ногах. На руках… на руках оборванные цепи.
Кейн с трудом вспомнил: отчаяние, ярость, вырванные из стены цепи, которыми он был скован. Что? Что могло пробудить в нем этот гнев? Ну да, конечно, весть о ее смерти.
Она… ее предсмертные крики издевательски разносит по пещере дьявольское эхо. Конечно, это те, кто заковал его, позволили и ей прийти сюда. Прийти, чтобы попытаться спасти его. Смешно: здесь нет спасения, нет выхода.
Бледное тело мелькнуло в зловонной луже в нескольких шагах впереди. Узнав знакомые черты, Кейн прокричал имя — ее имя.
Пустые глазницы смотрели на него из-под слоя полупрозрачной воды. Но, содрогаясь от ужаса, Кейн все же понял — она жива.
Тот же ужас застыл и на ее лице. Присев, Кейн опустил в воду руки и попытался приподнять безжизненное тело…
Нападение произошло мгновенно. Лишь животный инстинкт отбросил Кейна назад, когда к нему из воды метнулось… метнулось нечто непонятное, но грозное, пышущее силой и злобой.
Словно резиновый жгут, усеянный обломками бритвенных лезвий, полоснул его по груди, но основной удар миновал Кейна.
Над поверхностью воды показалась, разворачиваясь, словно пружина, огромная пиявка. Черная тварь чем-то напоминала вылепленную ребенком из прибрежного ила фигурку человека. Толстые короткие руки оканчивались веером червеобразных отростков. На покатых плечах плотно, безо всякой шеи, сидела полусфера головы. В трех маленьких глазках сверкнула искра разума — страшного, безжалостного, кровожадного разума. Огромная — в полголовы — пасть оскалилась несколькими рядами треугольных зубов.
Кейн не успел отскочить в сторону: его ноги не нашли опоры на скользких камнях. Дьявольское создание, раздувая грудь, как капюшон кобры, набросилось на него.
Руки человека бессильно скользнули по склизкой туше чудовища, чьи пальцы с присосками на концах в свою очередь намертво впились в кожу противника. К горлу Кейна потянулись страшные челюсти. Отчаянно извиваясь, Кейн, ободрав себе кожу на руках, сумел лишь чуть отклониться в сторону — и круглая пасть ткнулась ему в грудь. Стены пещеры дрогнули — это вопил Кейн…
Нечто внутри него наслаждалось пиршеством боли и мучений.
Безумная ярость охватила Кейна. Нечеловеческим усилием он высвободил руки и, вцепившись в голову чудовища, оторвал пасть кровопийцы от своей груди.
На его теле осталось кольцо вспоротой кожи, из которого струйками сочилась кровь.
Могучие руки Кейна сомкнулись на туловище пиявки и сжались изо всех сил. Два звука раздались почти одновременно: рев ненависти и режущий уши свист склизкого демона. Чудовищная пиявка пыталась уже не напиться крови безумца, а лишь вырваться из его рук.
Бескостная плоть медленно уступала натиску Кейна. Капюшон кобры стал напоминать раздувшийся бурдюк с вином. Разжались червеобразные щупальца, полоснув напоследок противника. Сомкнулась сжатая судорогой пасть. В следующий миг, не выдержав чудовищного давления, кожа демона лопнула. Кейна окатила струя отвратительного едкого гноя.
С каждой секундой попытки гигантской пиявки вырваться становились все слабее. Наконец почти опустевшая, покрытая слизью оболочка упала в отвратительно пахнущую лужу. Под сводами пещеры прокатился почти безумный смех человека, победившего страшного, неземного противника.
И опять он шел по пещере. На этот раз — сухой и ровной. Нет, это не пещера, а коридор — узкий проход со стенами из огромных каменных блоков. Почти никакого света… Звук шагов и запах давно немытых тел напомнили Кейну о том, что рядом с ним идет кто-то еще.
Он попытался остановиться, но стальной ошейник, сжимавший горло, потащил его дальше вперед. Закованные в кандалы руки бессильно вцепились в железный обруч. Оказывается, понял Кейн, несколько солдат ведут его на цепи, окружив со всех сторон. Пытаясь вспомнить, кто они и как он попал в плен, Кейн плелся, куда тянула его цепь. Тело стонало от боли. Ноги едва несли его.
Звякнули засовы, заскрипели петли. Распахнулась обитая железом дверь. Яркий свет нескольких факелов заставил Кейна зажмуриться. Солдаты втолкнули его внутрь помещения.
Джарво! Знакомый ненавистный профиль нарисовался тенью на освещенной стене. Генерал-победитель восседал в деревянном кресле рядом с раскаленной жаровней. Из углей торчала рукоятка меча. Единственный зрячий глаз Джарво уставился на Кейна. Не изуродованная половина его лица скривилась в ухмылке. За его спиной выступал из полумрака стол, заваленный приспособлениями для самых изощренных пыток.
Джарво удовлетворенно потер руки:
— Итак, Кейн, я вижу — ты снова в сознании. Или все эти часы ты только изображал обморок?
— Часы? — услышал Кейн собственный голос. Мысли вихрем закружились в его голове. Какой здесь оказался? Когда? Нет, невозможно… Наваждение? Бред?
— Неужели ты даже не понял, что случилось? — с сомнением спросил Джарво. — На тебя не похоже… Впрочем, теперь это уже не важно. Так вот, рассею твои сомнения: бой закончился несколько часов назад. Мы с моими людьми ворвались в башню, где ты, струсив, хотел спрятаться от неминуемой смерти в честном поединке. Ты лежал на верхней площадке без сознания. Раны, усталость, отчаяние — все это сделало свое дело. Хотел ли ты принять там свой последний бой, Кейн, я не знаю. Как видишь, тебе было бы лучше броситься на меч или сделать шаг в сторону с любой из верхних ступенек лестницы. А теперь мои лекари смазали твои раны, лучшими эликсирами вернули тебя к жизни.
— Зачем?
— Неужели не понимаешь? — прошипел Джарво и вновь зловеще ухмыльнулся. — Быстро же ты все забыл, Кейн. Нет, легкой и быстрой смертью ты не умрешь. Ортеду Ак-Седди удалось уйти от меня. Но по крайней мере твоими мучениями мои солдаты насладятся сполна. Ведь кто, как не ты, выковал Меч Сатаки и испепелял наши города? Отправляясь в этот поход, я поклялся перед Объединенной Армией, что обрушу своды Седди на головы жрецов Сатаки, что повешу на каждом дереве джунглей Шапели по сатакийцу, что Пророк и его клика погибнут в страшных мучениях на глазах моих солдат. Что ж, Седди лежит в руинах, воронье кружит над лесами, и, хотя Ортеду удалось уйти, его приближенные и генерал его армии — мои пленники!
Джарво встал с кресла и сделал шаг к Кейну.
— Через несколько часов — рассвет, — ледяным голосом произнес Джарво. — Тебя отведут или отнесут на центральную площадь, где вздернут на дыбу. Твои кости будут переломаны на колесе, кожу кусками срежут с твоего тела. Уксус будет вылит на раны. Потом тебя сожгут на медленном огне. Мои палачи — мастера своего дела. Они уверяют, что при умелом обращении и под воздействием бодрящих снадобий ты вполне проживешь, протянешь, промучаешься до заката.
Рука Джарво выхватила из пылающих углей раскаленный докрасна меч, описавший в воздухе огненную дугу.
— А теперь, Кейн, я позабочусь о том, чтобы тебе было о чем подумать в оставшиеся часы ночи!
Натянутые цепи не дали Кейну уклониться от раскаленного клинка. Пышущая малиновым огнем сталь полоснула по задымившейся, зашипевшей плоти. Сквозь сжатые зубы Кейна вырвался — нет, не крик, не стон, но отчаянный свист агонии… Половина его лица превратилась в кровавое месиво.
— За мной был должок, Кейн, — прохрипел Джарво. — Возвращаю его тебе. Надеюсь, твой второй глаз не лопнул от боли и ты сможешь видеть им… палачей. Уведите его! — скомандовал он стражникам.
Почти потеряв сознание от боли, Кейн даже не запомнил, как стража втащила его в камеру и бросила на каменный пол. Удар Джарво оторвал ему ухо, рассек кожу на скуле, вскрыл глаз, как голубиное яйцо…
Через несколько часов за ним придут. Еще чуть позже он умрет. Но между этими событиями проляжет пропасть страшных мучений, дикой боли. Даже железная воля Кейна не сможет сдержать стонов и конвульсий обезумевшего, агонизирующего тела. Да и сейчас, искалеченный, еле живой от ран, безоружный и обесcилевший, он не мог предпринять для своего спасения ровным счетом ничего. Ни один человек в мире уже не мог ему помочь.
Конец. Выхода нет, спасения нет. Боль и позор безо всякой надежды.
Пиршество… Боль и страдания… Роскошная трапеза…
Даже сквозь огненную боль свежей раны Кейн ощущал, как шевелятся впившиеся в его сердце и мозг ледяные щупальца с жалами. Нечто неведомое наслаждалось, набираясь сил, черпая их в его мучениях.
Что же это?.. И что сам он сделал?.. Он не должен был, просто не мог попасть в плен к Джарво. Все что угодно, только не это. Он же все продумал. Самоубийство? Это всегда успеется… Да, была какая-то призрачная надежда. Шанс на спасение… или на что-то иное…
Как трудно думать! Боль, боль! Боль и отчаяние! Что же произошло?.. Джарво сказал… Бой!
Кейн вспомнил сражение. Кровавое месиво. Тела, сталь, крики. Армия Джарво штурмует Седди. А значит, окончен Великий Поход Черного Креста. Ярость охватила Кейна при воспоминании о самоубийственном предательстве Ортеда. Если бы не безумный Пророк, Объединенная Армия Джарво встретила бы куда более организованное и упорное сопротивление.
Вспомнил Кейн и последний рывок осколков Меча Сатаки к башням Седди. Вспомнил бой его личной стражи, зажатой между толпами фанатиков сатакийцев и шеренгами всадников Джарво. Перед глазами Кейна встал последний из его соратников. Вот и он рухнул на землю под градом ударов. Что потом? Пелена отчаяния. Но все же, не отдавая себе отчета в своих действиях, он пробивается к стене, чтобы прикрыть спину, а затем отступает куда-то… Какая-то древняя башня. Даже в пылу сражения солдаты инстинктивно обходят ее стороной. Те, кто стерег вход, давно погибли, вступив в неравный бой с ворвавшейся в город кавалерией. Да, Кейн сумел пробиться к башне, отступить внутрь и захлопнуть за собой дверь, заперев ее на крепкие засовы перед лицом атакующих.
Зачем? Зачем он это сделал, прекрасно понимая, что дверь задержит солдат всего на несколько минут, а затем он окажется загнан в угол? Почему именно башню он выбрал местом своего последнего боя? Какая-то слабая надежда вела его. Но какая? Что могло спасти его здесь? Зачем он пришел сюда? Зачем?! Башня-Башня Ислсль! Нет — Логово Ислсль!
Ислсль!
Колдун из древних времен… Нет, демон, погубивший вызвавшего его колдуна!
От тех времен дошли лишь туманные легенды. Эта башня стояла в джунглях еще до того, как сюда пришли жрецы Сатаки. По крайней мере так говорили… А может быть, Сатаки и Ислсль — братья-демоны из пантеона какой-то древней, исчезнувшей расы? Но культ Сатаки выжил до сих пор, а от культа Ислсль остались лишь воспоминания… да эта башня. Две башни.
Да, есть и вторая башня — на другом краю света. И где-то между ними, но не в нашем мире, обитает Ислсль. Ислсль — паук, чья паутина связана с этим миром двумя нитями, двумя лучами. Быть может, эта паутина связана и с другими мирами…
Можно попытаться… Попытаться выйти в эту сеть и прорваться сквозь ее путы, вырвавшись там, на другом конце земли. Есть заклинание, открывающее дверь. Это заклинание на мертвом уже многие тысячелетия языке дошло сквозь толщу времен от составивших его жрецов какой-то древней расы. Тот, кто знает заклинание, может войти в дверь. Может он и выйти сквозь вторую дверь на другом краю земли. Но для этого нужно еще одно — пройти мимо Ислсль.
Кейну было доступно древнее знание. Он знал заклинание, знал и об опасности. В другой ситуации… Но сейчас дверь башни уже трещала, ее вот-вот сломают. Выбора нет. Умереть под ударами клинков или рискнуть…
Кейн вспомнил. Вспомнил, как он прочел заклинание под треск раскалывающейся, не выдержавшей напора двери. Вспомнил холод, идущий от черного диска со щупальцами. Из уходящего мира последнее — грохот вражеских сапог на лестнице. Потом — пустота, падение…
Что же потом?
Джарво сказал, что его нашли на вершине башни без сознания. Неужели древние легенды оказались лишь сказками? Или… не находится ли он и сейчас в самом Логове Ислсль — мучимый иллюзиями, которые рождаются в его воспаленном мозгу по требованию алчного демона?
Как трудно думать! Нужно сконцентрироваться, отвлечься от ломоты в теле, жжения в ранах и боли в последней — самой страшной из них — на лице. Нужно пробудиться от летаргического сна отчаяния…
Лежи, Кейн. Лежи спокойно. Лежи. Скоро за тобой придут.
Ислсль!
Боль. Она реальна. Слишком реальна. Неужели можно испытывать такую боль, если тебя мучат лишь иллюзии? А кошмарные видения, мучившие его до появления стального ошейника на горле, — это тоже иллюзии? Бред? Наваждение? Джарво сказал, что его нашли без сознания…
Иллюзия! Это было наваждение! Это и есть наваждение! Все это. Коридор, огонь, Джарво, меч…
— Ислсль! — проревел Кейн. Зловещее эхо было ему ответом.
— Ислсль!
За дверью камеры засуетились, забеспокоились стражники.
Нет! Нет никакой камеры! Нет никаких стражников! Нет цепей и дверей! Ислсль, я вошел в твое Логово!
Безумец, ты лежишь на каменном полу в одном из подземных казематов крепостной башни. Ты изранен, чуть жив от боли. Скоро за тобой придут твои мучители, а потом — потом смерть.
Пелену отчаяния разорвала молния ярости. Кейн заставил себя приподняться, встать на ноги. Усилием воли он разгонял туман, окутавший его разум.
— Ислсль! Я знаю, что ты здесь!
Нужно избавить себя от иллюзии. Нужно заставить себя поверить в то, что все это — наваждение. А если нет, тогда иллюзии поглотят его, убьют, растерзают на радость Ислсль его страдающую душу.
Ислсль!
Шаг вперед. Еще шаг — и он уткнется в железную дверь. Нет, нет никаких дверей. Иллюзия! Это иллюзия! Нет дверей, нет камеры, нет каменного мешка… Кейн метнулся к двери, казавшейся такой крепкой, такой прочной, такой непоколебимой…
Коридор. Длинный, уходящий вдаль коридор. Ноги несут его вперед, а сзади — сзади коридор обрывается в бездонную пропасть. Назад пути нет. Только вперед. Но нет и цепей, нет ран на теле. Иллюзии. Все, что было, — это наваждение. Ислсль!
Смех, гулкий, утробный смех.
Навстречу Кейну метнулась какая-то тень. Девушка. Прекрасное юное тело обнажено. Она танцует. Развеваются длинные волосы. Лицо — красивое, холодное и безжалостное — как у богини.
— Бедный Кейн, — прощебетала она звонким, почти детским голоском. — Бедный, бедный Кейн, он совсем обезумел.
— Кто ты? — угрожающе спросил он.
— Кто ты? — передразнила она его. — Разве ты не знаешь? Неужели ты сам не знаешь?
— Ислсль?
— Бедный Кейн. Бедный безумец Кейн. Ислсль? Тебе нужен Ислсль?
— Ты — Ислсль!
— Может быть. А может быть, Ислсль — это ты. Хочешь увидеть Ислсль?
— Да, будь ты проклята! Где, где Ислсль?
Девушка звонко рассмеялась и изогнулась в танце. Звезды засверкали в ее черных волосах.
— Бедный, бедный Кейн. Он совсем сошел с ума. Ислсль сжирает его мозг, поглощает разум, питается его болью и мучениями. Да, ты теперь безумен, Кейн. Бедняга. Почему ты не умер? Почему ты не умираешь сейчас?
Кейн протянул руку, чтобы схватить девушку. Она отпрянула, но ему все же удалось схватить ее за тонкое запястье. Тотчас же острые зубы девушки впились ему в руку.
От неожиданности Кейн разжал пальцы. Девушка исчезла во мраке, оставив после себя лишь переливчатый колокольчик смеха.
Поднеся к глазам руку, Кейн ожидал увидеть на ней кровь. Но на месте укуса был лишь синяк… почему-то на глазах набухающий, превращающийся в уродливый нарыв. Еще несколько секунд — и чудовищный волдырь лопнул.
Из разрыва на коже не вылилось ни капли крови. Паук, еще один. Отвратительные черно-зеленые мохнатые пауки стали вылезать из его тела. Острые коготки их лапок рвали его кожу.
Кейн застонал и резко тряхнул рукой, чтобы сбросить с нее тошнотворных пауков. Еще более сильная боль пронзила его. Пауки, почувствовав опасность, лишь сильнее вцепились в кожу человека. Они стали кусать его, и на месте каждого укуса тотчас же образовывался новый нарыв, из которого вылезали все новые и новые восьминогие жалящие твари… Выше и выше, вот они уже подбираются к его лицу…
Сделай шаг назад, Кейн.
Нет! Позади пропасть. А все остальное — иллюзия!
Пауки исчезли. Рука, плечо и лицо — все цело. Кейн передернулся и заставил себя сделать следующий шаг вперед.
Смех. Демонический хохот.
Из мглы впереди выступил силуэт рогатого, с жабьим лицом демона. Это его хохот раздавался в коридоре, а его рот раскрывался все шире и шире. Невероятно длинный и широкий язык потянулся к Кейну. Человек инстинктивно остановился.
Нет! Назад дороги нет! Обрыв, пропасть.
Все увеличивающаяся голова демона заполнила собой весь коридор. Огромные клыки вылезли из нёба и нижней челюсти, словно сталактиты и сталагмиты. Тошнотворное дыхание отравило воздух. Кейн с трудом подавил рвоту.
Еще шаг вперед.
Оказывается, коридора уже нет, а сам он стоит ногами на широком и бесконечно длинном языке демона, глядя в его бездонную глотку. Путь вперед — это дорога во всепожирающее чрево, сквозь все перемалывающие челюсти… Ужас навалился на Кейна.
Беги! Спасайся! Беги обратно!
Нет! Ислсль, это всего лишь еще одна иллюзия!
Беги! Он сожрет тебя! I
Иллюзия!
Вперед, вперед! Кейн бросился к оскаленным клыкам, за них, в зловонную глотку. Огромные челюсти начали смыкаться. Под ногами закопошились белесые черви. Кейн почувствовал, что проваливается куда-то вглубь.
— Иллюзия! — прокричал Кейн. Рывок вперед… Коридор. Мгла впереди. Черная пропасть сзади.
— Ну конечно, Кейн, ты прав. Это всего лишь иллюзия. Ты ведь безумен.
Ортед Ак-Седди. Улыбаясь, стоит перед ним.
— Кейн, ты сошел с ума, неужели ты не способен понять хотя бы это? Сдурел, рехнулся, съехал… Будь по-твоему: все это — иллюзия. Но и ты не более чем порождение бреда.
Кейн бросился на него. Ортед все еще продолжал улыбаться, а пальцы Кейна сомкнулись на его шее.
Нет, это не Пророк Сатаки. Это девушка, молодая женщина. Ее лицо искажено страхом. Кейн знает ее… Да, это она! Она — та, которую он любил. Сколько веков назад она умерла! Любимая, любимая женщина… которую он сейчас душит собственными руками.
— Кейн, остановись! — прохрипела она. — Умоляю тебя, не делай этого…
Но его руки не дрогнули ни на миг. Безжалостные, они все туже сжимаются на ее горле. Вот ее лицо посинело, вот лопнули и вытекли глаза, вывалился черный язык. Вот он вытянулся вдвое длиннее, вот еще длиннее.
Змеиный раздвоенный язык. Руки Кейна сжимают чешуйчатую кожу. В его ладонях — огромная змея. Резко изогнувшись, чудовище вырывается из душащих объятий и вонзает острые зубы в грудь Кейна.
Воя от боли, Кейн оторвал змеиную голову от своего тела. Тут же змея исчезла, взорвавшись ослепительной извивающейся молнией. Кейн отшатнулся…
Нет!
Кто это?
Со всех сторон послышались чуть приглушенные голоса.
— Что с ним? Он здоров?
Большой-большой зал. Черное зеркало обсидианового пола. Множество гостей в дорогих одеждах. Сверкают драгоценные камни, блестит золото. К Кейну повернуты лица, выражающие озабоченность, беспокойство, тревогу.
— Как вы себя чувствуете? — заботливо спросила его девушка в расшитой жемчугом полумаске. — Вам плохо?
— Что-нибудь случилось? — поинтересовался ее спутник — в маске совы.
— Я… я не знаю, — услышал Кейн собственный голос. Где он? Кто эти люди? Что происходит? На него налетела танцующая пара.
— Что стоишь как истукан, старина? — рассмеялся один из них.
— Перебрал, наверное. Так, приятель? — шутливо поинтересовался кто-то еще.
Спутник девушки в жемчужной полумаске настойчиво спросил:
— Могу я узнать, что вы здесь делаете? Вы приглашены на бал?
Кейн нахмурился: был ли он приглашен? На всякий случай он поспешил ответить:
— Со мной все в порядке.
— А мне так не кажется, — послышался откуда-то недовольный голос. — Хотелось бы все-таки выяснить, что это за тип и как он сюда попал. Эй, кто-нибудь его знает?
Кто он? Паника охватила Кейна. Кто он?! Как он здесь оказался?! В памяти одна чернота, вплоть до последней минуты. Кейн огляделся. В его глазах застыла звериная решимость стоять насмерть. Танцующие беспокойно переглянулись.
Стоп. Какой-то обрывок воспоминания… Ислсль…
Ислсль!
— Прекратить! — заорал Кейн. — Прекратить все это! Немедленно.
Танцоры недовольно, но с опаской остановились.
— Стоять!
Бальный зал затянуло туманом, закачались стены, изогнулся широкой черной волной пол…
Это уже не зал. Ни намека на пустое пространство. Толща скалы. Кейн — окаменевшее ископаемое.
Его глаза открыты. Но видит он себя словно со стороны. Мысль, чувства работают, но тело бессильно пошевелиться. Оно окаменело. Даже вздохнуть невозможно.
Вокруг окаменевшие фигуры. Знакомые, полузнакомые и совсем чужие лица. Враги, убитые Кейном в боях. Сквозь толщу скалы до него доносится гул их далеких голосов:
— Бедный Кейн. Он обезумел.
— Безумец Кейн.
— Бедняга, он умер в страшных мучениях.
— Несчастный Кейн. Его мозг источен червями.
Нет, не червями, а чем-то более страшным… Ислсль! Каменные губы Кейна дрогнули.
— Ислсль! — проорала окаменевшая глотка.
Пустота вокруг. Холод, боль и — пустота. Мысль — это боль.
— Я безумен?
Боль.
«Я безумен? Неужели я сошел с ума? Где я? Что это за место? Есть ли оно вообще где-то? Кто я, если я вообще кто-либо?»
Космический, вселенский ужас. Ужас, пронзающий насквозь, охватывающий каждую клетку тела, каждую частицу души. Ужас, требующий ответов на вопросы. Ответов, которых Кейн не знает.
Он не знает. Не знает, где, как, кто, зачем, когда, если…
— Безумен, безумен — Ислсль сожрал его мозг — безумен, жалкий безумец. Безумец. Ничто без имени.
Ярость, прожигающая ужас, расплавляющая его, пробуждающая разум и чувства.
— Я — Кейн! — прокричал он в пустоту. — Я — Кейн!
Опять коридор, опять пустота за спиной. Обрыв, пропасть. Назад пути нет.
— Я — Кейн! — словно заклинание, твердил он про себя.
Путь Кейну преградил стоящий в боевой стойке высокий рыжебородый человек. Гнев был написан на его лице, пламя смерти сверкало в голубых глазах. Сначала Кейн подумал, что перед ним зеркало. Но второй человек двигался самостоятельно, не копируя его движений.
— Я — Кейн, — сказал Кейн Кейну. Губы Кейна дрогнули.
— Ислсль! — простонал он уже почти в молитве.
Кейн бросился на Кейна, стремясь вцепиться ему в горло. Кейн шагнул в сторону, но и рывок противника был лишь обманным движением. Резко изменив направление атаки, Кейн нацелил удар ребром ладони в шею Кейна. Кейн отчасти увернулся от смертельного удара, отчасти смягчил его, подставив руку; одновременно он, пытаясь свалить Кейна с ног, сделал подсечку.
Кейн, теряя равновесие, вцепился в также пошатнувшегося Кейна. Удар локтем в лицо разбил нос Кейна в кровь. Ответный удар кулаком в живот нейтрализовал полученное противником преимущество.
Хриплое дыхание рвалось из двух могучих глоток. Бой тяжело давался обоим противникам. Оба знали каждый коронный удар, каждый хитрый блок, каждый молниеносный бросок другого. Скорость движения, реакция, сила были равны. Одинаковая ненависть и ярость Кейна по отношению к Кейну сжигала обоих.
У ног сражающихся близнецов разверзлась бездна, неотвратимо следующая за каждым шагом одного из них.
Двойник резким движением сорвал со своего горла душащие его пальцы Кейна. Одновременно он нанес удар в гортань. Согнувшись от боли, Кейн пропустил еще один удар — в солнечное сплетение и сделал шаг назад, чтобы выиграть мгновение, задержать хоть на миг атакующего Кейна, а тот продолжал наносить удары: в левую часть груди, в голову, в живот.
Настоящий Кейн едва стоял на дрожащих, подгибающихся от усталости ногах, но все же схватил противника за горло. Двойник резко дернулся и ударил Кейна головой в лицо. Кейн почувствовал за спиной ледяное дыхание бездны. Неожиданно разжав руки, он быстро рванулся в сторону, пропуская нападающего противника мимо себя. Короткий, молниеносный шаг вперед — и ровно настолько же продвигается вслед за ним край обрыва. Пустота разверзлась под ногами Кейна (Кейна ли?), как раз в этот момент лишившего себя последней надежды на спасение резким атакующим движением вперед. Он еще попытался схватить Кейна за ноги, но — бесполезно. Все произошло слишком быстро.
Кейн успел заметить, как нечто напоминающее человека мелькнуло в пустоте за его спиной. К падающему телу метнулись тысячи черных щупалец, вынырнувших из пустоты, в пустоте же и скрывшихся, унося с собой человеческую тень. В бездонной пропасти все так же холодно мерцали звезды, которые, как вдруг понял Кейн, вовсе не были звездами…
Темный коридор содрогнулся от беззвучного крика. Задрожали, заплясали стены и пол. Силясь удержаться на ногах, Кейн заметил впереди нечто… нечто, что могло быть концом бесконечного коридора. Не смея даже предположить, куда может вести этот путь, Кейн отчаянно бросился в открывшийся провал.
В охваченной пожаром крепости Седди под ударом тяжелого тарана рухнула наконец окованная железом дверь древней башни. Горящий жаждой мести, генерал Джарво первым ворвался внутрь. Никого. Вверх, вверх по спиральной лестнице. Джарво взбежал по ступенькам, влетел на верхнюю площадку… Пустота. Никого. Лишь вековая пыль и эхо встретили его в башне.

А где-то на другом конце света одетая в лохмотья девочка вцепилась в руку своего отца:
— Папа, папа! Там… там наверху… на площадке у лестницы лежит человек!
— Что?! — Отец посмотрел в ту сторону, куда показывал пальцем ребенок.
Накануне вечером буря заставила их искать укрытия в стенах этой древней башни. Отец внимательно осмотрел все закоулки: легенды не особо благосклонно описывали это место. Ничего угрожающего или подозрительного он не нашел. И все же свет факела никак не мог заменить лучи солнца. А кроме того, последняя молния как-то странно обратила на себя внимание мужчины. Ему показалось, что она ударила в самую башню, словно небо решило сжечь, испепелить эту древнюю груду камней.
Мужчина окликнул лежащего на верхней площадке незнакомца. Никакого ответа. Тогда, взяв из костра горящую головню, он стал взбираться по каменной спиральной лестнице, сжимая другой рукой рукоять древнего меча — единственной собственности, оставшейся от некогда значительного состояния. Дочь последовала за отцом с другой головней в руке. Ребенок явно был не столько напуган, сколько заинтересован происходящим.
— Он жив, — сказала девочка.
— Да, хотя и тяжело ранен. Судя по остаткам доспехов и снаряжению — рыцарь. Быть может, офицер тяжелой кавалерии. Он явно выстоял один в схватке с многочисленными врагами: раны нанесены ему со всех сторон. Быть может, на него напала банда отчаянных грабителей-головорезов. Быть может… Да кто его знает. Ладно, сейчас главное — перевязать его раны, чтобы он не истек кровью.
Кейн открыл глаза, секунду изучающе смотрел на человека, склонившегося над ним, а затем потерял сознание.
— Он выживет?
— Судя по взгляду, должен выжить. И осмелюсь предположить — на горе тем, кто довел его до такого состояния. Девочка поежилась:
Мне показалось, что у него взгляд безумца.
Отец внимательно посмотрел на нее, помолчал и сказал:
— Нужно перенести его вниз, к костру. Помоги мне поднять его на плечи… Вот ведь великан.
— А что у него на руках? — поморщившись, спросила девочка.
— Сейчас посмотрим, — ответил ее отец, приподнимая руку незнакомца.
С ладони Кейна закапала какая-то зловонная жижа, упали какие-то осклизлые лохмотья. Чертыхнувшись, отец девочки отпустил безжизненно упавшую руку.
— Я не знаю, с кем или с чем он сражался, — сказал он, — но его противник умер очень и очень давно.